Пилигрим: дневники начала конца света - Польский Игорь

Стемнело. Конференция закончилась, но люди все еще здесь. Те, кому не спится, собираются в свете и тепле большого костра. Барабанят, говорят, смеются, молчат. Спать не хочется, хочется поучаствовать в этом успокоении пространства, в завершении вихря энергетических и эмоциональных процессов, разворачивавшихся на изнанке событий последних дней. Я все еще чувствую себя где-то на этой изнанке, и мы говорим об этом с Ванессой и ее другом, имени которого я не запомнил. Они молоды, они живут здесь, и они писатели. То есть они пишут и надеются создать достойное произведение. Изучают структуру романов и способы создания захватывающего сюжета. Я говорю, что у меня в голове тоже есть структура романа: и идея, и герои, и сюжет, — но не хватает времени, сил, вдохновения, дисциплины, страсти или чего-то еще, так что за год я написал пару глав и продолжаю мечтать о том, что когда-нибудь мне, как братьям Маккенна, кто-нибудь выделит уютный особнячок с погребом, полным продуктов, чтобы я мог ни о чем не думать и только писать. Хотя бы пару месяцев, а лучше — полгода-год, и роман был бы готов. Отговорки.

Продолжая слушать бой барабанов и смотреть в огонь, мы переходим на обсуждение книги Брэдбери, с которой началась эта книга, и постепенно я перевожу разговор на тему казуальности, Эйзенштейна и приключений последних дней: подробности пропускаю и излагаю скорее осмысления и впечатления от произошедшего. Парень Ванессы говорит, что опыт обратной казуальности — от будущего к прошлому — он переживал только в связи с психоделиками, и спрашивает, имели ли они какое-то отношение к происходившему здесь со мной. Неловкая пауза, ведь мои собеседники — местные жители, а в Ансбаке действует запрет на подобные вещи. Я отвечаю, что появление легкого психоделика было только частью длинной цепи событий и отнюдь не первым ее звеном…

Когда мы молчим, смотрим на пламя последнего общего костра, а когда разговариваем, видим языки того же пламени, отражающиеся в глазах друг друга. Ребята рассказывают мне про свои планы. Идиллическая картина: жизнь в экопоселении, чтение книг, совместное написание романа, путешествия… В ответ рассказываю про наш новый экообразовательный курс и планы в деревушке в Архангельской области (Ванесса была там весной вместе с другими людьми из Ансбаки). Говорим про образы будущего, обсуждавшиеся там: технологическую сингулярность (взрывной рост технологий, изменяющих мир, общество и сами наши тела), общество мудрости (баланс между развитием технологий, сохранением природы и внутренним миром людей), мозаичный мир (соседство богатых технологически-развитых городов с одичавшими трущобами, еще большее усиление неравенства) и новое средневековье (кризис цивилизации и сокращение населения, которые приведут к новым темным векам или к своеобразному очищению и переосмыслению развития человечества). Образ нового средневековья многих пугает, но меня и некоторых моих друзей он, наоборот, чем-то привлекает, потому что, кажется, только через серьезный кризис современное человечество может действительно измениться, а кризис, как я слышал, китайцы обозначают двумя иероглифами, один из которых означает «катастрофу», а другой — «возможность». Наш новый образовательный курс как раз и направлен на то, чтобы молодые люди в условиях кризиса смогли справиться и не упустить новые возможности, которые кризисы приносят с собой наряду с разрушениями.

На поле становится совсем темно и холодно, но в свете костра, древнего изобретения наших предков, нам тепло и уютно. Я рассказываю про Бердяева и про его «Новое средневековье», написанное еще на заре XX века, где он угадывал в современной ему Европе признаки упадка Римской империи и говорил о том, как быстро высокие достижения римской цивилизации исчезли после постигшей Рим катастрофы. Говорят, труды древнегреческих философов вернулись в Западную Европу только спустя многие годы благодаря арабам, вместе с индийскими цифрами и привычкой мыть руки перед едой.

Так мы болтаем долгое время, а когда отправляемся спать, восток уже начинает светиться, объявляя скорый конец еще одной короткой ночи северного лета…

Утром начинается новое путешествие. Суета сборов, палатка, рюкзак, я нахожу Мартина и Алису, мы садимся за большой деревянный стол и с помощью интернета и телефона меняем билеты: по моему билету поплывет девушка из международной команды волонтеров, а мне Мартин покупает билет на дневной паром, чтобы я смог переправиться вместе с Робертом в его грузовичке в Сюдербин. Мартин тоже живет в экопоселении на острове, но в отличие от остальных сюдербинцев, приехавших издалека, этот рыжий бородач в кепке и очках когда-то родился на Готланде. Правда, потом он объездил весь свет, делал свое экопоселение в Непале, проекты в Индии и Норвегии, работал охранником в ночных клубах Стокгольма, а потом вернулся на родину, чтобы найти наконец свой дом в поселении Сюдербин. Теперь он руководит проектами по устойчивому развитию, а попутно организует микрорейвы для сюдербинцев и занимается музыкой.

Конференция закончилась, но на завтрак еще что-то дают, так что, готовясь к дальней дороге, я заправляю желудок, термос, беру с собой какие-то яйца и все, что могу унести. Утро выдается солнечное, обещая еще более солнечный день. Роберт поторапливает, я обнимаюсь со всеми, кого удается найти на поляне, закидываю рюкзак в грузовичок Роберта, битком набитый всякой всячиной, привезенной на конференцию из экопоселения Сюдербин.

Наконец, мы отправляемся, и Швеция устремляется под колеса машины Роберта (биогазовой, ясное дело). Роберт Холл — высокий американец с седыми волосами, давно уже живущий в Швеции и играющий заметную роль в европейском движении экопоселений. По дороге Роберт рассказывает мне про проносящиеся мимо городки, старые заводы и прочее. Шведы славятся своим нейтралитетом и военной промышленностью, и некоторые городки были связаны или до сих пор связаны с какими-то военными производствами. Мы останавливаемся на биогазовой заправке, то есть у одинокой колонки в удалении от «нормальной» заправки. Сервиса тут никакого (видимо, потребители биогаза пока не стали целевой аудиторией для кафе и магазинов), но размещены яркие поясняющие материалы, из которых я узнаю, что шведы собирают продуктовые отходы в коричневые баки, стоящие у каждого дома, а затем из этих отходов получается биогаз.

Пока идет заправка, Роберт писает прямо у дороги, а я иду подальше в лесок и обнаруживаю, что и в Швеции в придорожном лесу есть пластиковый мусор, хоть и не так много, как у нас. Вернувшись в машину, мы обсуждаем это с Робертом, и он говорит, что раньше мусора было больше, но после больших всеобщих уборок типа «Let’s do it!» [42] было собрано много мусора, и люди стали более ответственными.

Пейзаж похож на привычный мне среднерусский, разве что камней больше, заборов меньше, а дома, фермы и производства все какие-то удивительно чистые и аккуратные. Кое-где попадаются полуразвалившиеся деревянные строения, напоминающие сегодняшнюю русскую деревню, и Роберт говорит, что раньше их тоже было гораздо больше, но сейчас остались только отдельные памятники былых времен. Теперь шведские фермеры даже сено заготавливают в аккуратных белоснежных пластиковых упаковках, разбросанных тут и там на проносящихся мимо полях. Мы обсуждаем сельское хозяйство и можно ли получать нормальный урожай в экопоселении при отсутствии животных. Роберт говорит, что усилиями веганов в Сюдербине из всех животных остались только два петуха (без куриц) и кошки, а на грядках используют растительные удобрения и компост. Я отвечаю на это, что, по слухам, отпрыск Хольцера на их ферме в Австрии недавно увеличил поголовье лошадей, потому что, несмотря на обилие всякого зверья, именно конского навоза не хватало для сельского хозяйства. «Да, — говорит Роберт, — действительно, среди животных такое разнообразие, и сложно ожидать, что все виды навоза могут быть полноценно заменены растительными удобрениями. Можешь поговорить об этом с Сережей — он у нас главный противник использования животных в хозяйстве…»