Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Рев льва можно было бы назвать выражением его силы; он единственный в своем роде, и его не превосходит голос никакого другого живого существа. У арабов есть для этого очень определенное слово: «раард» — «греметь». Описать его невозможно. Он исходит как бы из глубины груди льва, как будто хочет разорвать ее. Ужасом потрясает он слух каждого. Воющая гиена, рычащая пантера, мычащее стадо — все смолкает; горластая обезьяна карабкается на самые высокие ветви вершины дерева; газель стремительно убегает; навьюченный верблюд дрожит, не слушает более криков погонщика, сбрасывает с себя ношу и всадника и ищет спасения в бегстве. Даже человек, который так разумен, так превосходит своим разумом всякое животное, спрашивает себя: неужели же сильно возбужденная нравственная сила не преодолеет физическую?

На другое утро остановились мы неподалеку от нашего ночлега вблизи сакиэ, чтобы купить там свежих овощей. Суданец-торговец сказал нам, что они ни одной ночи не бывают гарантированы от нападения львов, которые даже иногда и днем появляются из чащи леса.

С наступлением вечера прошли мы устье Диндера, маленькой речки, текущей из абиссинских гор в Бахр-эль-Азрак, которая во время дождей превращается в большую реку; в настоящее же время она была не больше нашей Эльстер ^[112]. Здесь мы простились с царицей пальм дулеб, потому что далее к северу она уже больше не попадается.

Но пора уже нам и домой. Заряды наши почти все вышли. Тушки птиц уже не помещались более в наши сундуки, так что мы большими кучами навалили их на соломенную палатку. За это время мы собрали более 4 тысяч шкурок и вообще были довольны результатом нашего путешествия. Теперь в лесах становится тише. Даже и у зверей заметно приближение смертоносного сухого времени года. Листья с деревьев опадают, пернатые гости лесов возвращаются в более южные, более богатые водой страны; охота наша стала менее обильна.

25 февраля. Во время послеобеденной молитвы послал я одному из семи спящих крокодилов пулю прямо в грудь так, что она положила его на месте. Длиной был он 10 французских футов, и в нем оказалось более 30 полузрелых яиц. Мне показали только 26 из них, потому что остальные матросы тотчас же съели. Сначала они хотели съесть и всего крокодила, но одумались и порешили отвезти его на рынок в Волед-Мединэ. Поэтому сегодня уничтожен был только хвост. Матросы нашли белое нежное мясо очень вкусным; нам, европейцам, запах мускуса, который он издавал и после варки, был до того противен, что мы не могли взять в рот ни кусочка. Люди наши порядочно нажили в Волед-Мединэ продажей этого приятного для суданцев кушанья, на вырученные деньги купили себе меризы и устроили вторично обед из мяса крокодила и нескольких горшков меризы. Барабанный бой весело раздавался между прищелкиваниями и выражениями удовольствия пирующих.

В Волед-Мединэ встретили мы нашего дорогого Пеннэя. Каждый уважаемый житель города устраивал ради него какое-нибудь увеселение, на которое и мы всякий раз приглашались. Один пир следовал за другим, позже они стали превращаться всегда в вакханалии и, наконец, просто даже в оргии и скоро так опротивели нам, что мы уже 1 марта отправились дальше. Вскоре после нашего отъезда убил я еще одного журавля-красавку, но тотчас же увидел, что за ним плыл крокодил, которого мне удалось прогнать только несколькими меткими выстрелами. Птица неслась к берегу вниз по реке с отстреленной ногой. Я сделал из нее чучело, и она до сих пор находится в моей коллекции.

Мы приехали в Хартум 6 марта. Тут нашел я письмо от своих родителей. Для так называемой третьей экспедиции барона Мюллера не было ни писем, ни векселей.

Радости и страдания во время последнего пребывания в Хартуме

8 марта. Контарини пришел сегодня к нам с многозначительным выражением лица. «Новость, господа, интересная новость!» Долго напрасно старались мы выведать его тайну. И, только возбудив наше любопытство до последней возможности, приступил он к делу. «Сюда приехали трое англичан, настоящих, живых англичан. Поверите ли вы этому? Трое коренных англичан». И тут начал он в юмористическом тоне описывать нам лица, очки, цепочки часов, шляпы, панталоны, сюртуки, манеры и движения этих людей, затем выпил свой «аквавитэ» ^[113] и исчез, чтобы распространять эту важную новость далее.

Но англичане вовсе не были похожи на те карикатуры, которые нарисовал нам Контарини. Это были совершенно порядочные люди, с которыми мы провели много приятных часов. Старший из них объездил все замечательные страны, хорошо говорил по-немецки, был ботаник и вообще очень сведущий, образованный человек; двое других служили в морской службе ост-индской компании и совершали во время отпуска путешествие из Бомбея через Каир в Хартум! Попали же они сюда совершенно случайно. Они хотели объездить Верхний Египет, переезжали из одного города в другой и, наконец, прибыли в Хартум. Нечто подобное может случиться только с англичанами.

Тут оказалось, что у них не хватало денег на обратный путь. Затруднение их было велико. Я поручился за них и достал требующуюся им сумму у Николы Уливи, и только благодаря прежде полученным от меня побоям принудил я его к умеренным процентам. В короткое время мы сделались самыми лучшими друзьями. Одного только затруднения не могли мы тотчас преодолеть. Ботаник доктор Бромфильд один говорил по-немецки, молодые же люди не говорили ни на каком знакомом мне языке, кроме своего родного, так что часто разговор наш ограничивался жестами или велся через посредство общего нашего драгомана Бромфильда, что как для него, так и для нас становилось тягостно. Мало-помалу мы научились понимать друг друга и все больше сближались.

И теперь я еще с большим удовольствием думаю об этом приятном знакомстве, сделанном в глубине Африки. К сожалению, мы недолго оставались вместе. Мы обещали писать друг другу, но смерть сняла с нас это обещание. Через несколько дней после отъезда из Хартума один из англичан, мистер Лакес, пал жертвой климата Восточного Судана. Он умер в Бербер-эль-Мухэйрэфе. Доктор Бромфидьд умер еще до моего приезда в Египет в Дамаске от местной лихорадки, и только третий, мистер Пенгеллей, возвратился обратно в Индию. О нем я не слыхал ничего более. Как во сне мне представляется то время, которое я пережил в Северо-Восточной Африке; более же всего те счастливые, веселые часы, которые я провел с этими честными, хорошими людьми посреди развратных негодяев. Не будь у меня оставленной мне ими в Каире на память превосходной зрительной трубы, мне кажется, я готов был бы уверить себя, что и не знал их.

Иногда у меня просто сердце сжимается при мысли о тех роковых, обильных приключениями годах, прожитых мною в Африке. Почти все мои тамошние друзья и знакомые пали жертвой адского климата. Лишь немногие наслаждаются теперь полным здоровьем, но эти так далеко, что письма их доходят до меня как бы в виде голосов с того света. Многое из того, что я пережил, сохранилось в моей памяти, но все же этого для меня слишком мало.

18 марта выехал я вместе с англичанами из Хартума, чтобы проводить их немного. На дахабие было шесть гребцов, и мы быстро спускались вниз по течению реки. Молодые люди хотели до отъезда своего из Судана поохотиться еще на Белом Ниле, для чего мы объехали кругом Рас-эль-Хартума и поднялись вверх по течению. Здесь, на расстоянии 2 миль от Хартума, провели мы ночь и большую часть следующего дня, затем обошли и пристали к знакомой уже нам деревне Гальфайя.