Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

И при этом самым дружелюбным образом пустил в ход все свое красноречие, чтобы уговорить меня остаться его должником еще долее. Но именно вследствие этого долг этот был для меня тягостен. Я передал деньги его дворецкому и просил отдать их его господину впоследствии. Убедившись в бесполезности своих увещеваний, полковник дружески простился со мною и обещал дать мне рекомендательное письмо к своему векилю в Шенди, потому что там только я мог получить обратно мой вексель. Я расстался в Гуссейн-ара со словами благодарности на устах и искренним уважением в сердце. Это один из самых любезных турок, которых я когда-либо знал. Родившийся и воспитанный вдали от столицы, он сохранил патриархальную простоту и честность нравов своих предков; это один из тех турок «старого закона», которых можно поставить в пример многим христианам ^[121].

Вместе с Бауэргорстом искали мы теперь, где бы нанять лодку. Мы хотели совершить наше путешествие водою, потому что таким образом путевые издержки несравненно меньше, чем при путешествии по степи. Правда, как я знал это по опыту, опасность при переезде через пороги была несравненно больше, чем при сухопутной езде, но молодые люди вообще не робкого десятка мало заботятся об этом.

После долгих поисков сговорились мы наконец с «накр» и наняли его до Каира за 130 талеров — три четверти стоимости всего судна. Чтобы обеспечить себя на всякий случай, я пригласил с собой нашего судохозяина в мудирию и заставил его составить и подписать контракт по всей форме. Мы хотели прицепиться к шести другим лодкам, которые с грузом аравийской камеди под руководством человека, хорошо знакомого с рекой, отправлялись в Каир, и потому, погрузив нашу поклажу и наш маленький зверинец, ждали только их отплытия, чтобы покинуть Хартум.

Дожди уже начались и обещали быть столь же обильными, как и в прошлом году. Теперь, следовательно, была настоящая пора пуститься в путь для того, чтобы в полноводие прибыть в Египет. Консул задал нам 16 августа прощальный пир. Приглашены были только мы, немцы. Вино и пунш возбуждали нашу веселость; мы пели, пили и были веселы. Неужели собрались мы все вместе в последний раз? Рейц поднял вверх свой стакан и воскликнул: «Друзья мои, чокнемся за нашу веселую встречу в будущем, хотя мы и не знаем, придется ли когда-нибудь встретиться. Я сам сомневаюсь в этом, но все же опорожним наши стаканы с этим желанием!» К сожалению, он сказал правду.

17 августа мы (Бауэргорст и я) с нашими слугами прикрылись соломенной палаткой, устроенной на палубе нашего судна. Доктор Фирталер и доктор Рейц явились с бутылками вина под мышкой, чтобы провести половину последней ночи в дружеской беседе. Когда они удалились, я тщетно пытался уснуть на своей койке. В голове моей проходили воспоминания обо всех 14 месяцах, в которые я пережил так много дурного. Воспоминание о них возбуждало во мне радостное и гордое сознание, что я преодолел все. Затем я думал также о том многом прекрасном и отрадном, что испытал, и был почти готов простить Хартуму все дурное, что перенес в стенах его. Я вступил в Хартум с богатыми надеждами, и лишь немногие из них осуществились. Почти все это время я должен был бороться с бесконечными трудностями и заботами. Но конец — всему делу венец, и потому: «Эль салам аалейк я Хартум!» ^[122]

Таковы были мои мысли; а между тем волны реки однообразно мелодично били о борт нашего корабля и тихо укачивали меня. Сон принес с собою поэтические грезы, с которыми я проснулся на следующее утро под душистой тенью апельсиновых деревьев в прекрасном саду Махерузета.

Путешествие по Нилу из Хартума в Каир

Утром 18 августа еще несколько других европейцев Хартума пришли к нам на судно проститься. Рейц и Фирталер хотели провожать нас до Гальфайи. С отрадным чувством отчалили мы от берега; река при своем полноводье быстро уносила наше судно вниз по течению. Часа через полтора мы были уж вблизи упомянутой деревни. На горизонте еще виднелась область Восточного Судана. Дождливое время приманило сюда несколько видов птиц, населяющих более южные страны. Розовато-красный клювач и священный ибис бегали взад и вперед по берегу; ткачик сидел вблизи своего искусно свитого гнездышка, коноплянка на стеблях дурры; на правом берегу Нила, в степи, поросшей высокой жирной травой, пестрокрылый сокол охотился за саранчой; высоко над землею парили коршуны. Гиппопотам, как бы на прощание, высунул из воды свою неуклюжую голову и оглядел своими большими глазами наше вблизи него проплывающее судно и стада, пасущиеся в степи.

Мы с Фирталером вышли на берег в удобном для остановки месте и направились через богато населенный лес к деревне Гальфайе. Наш старый приятель Ибрагим-Ара послал за оставшимися позади лошадьми, на которых они скоро и приехали. Хозяин наш рассыпался в любезностях и был необычайно предупредителен. Он устроил для нас блестящий праздник, который продолжался еще и на следующее утро. Мы хотели отправиться дальше, но Ибрагим-ара воспрепятствовал этому по-турецки. Он призвал к себе нашего провожатого и объяснил ему, что мы намереваемся отправиться в путь, но так как он не желает этого, то приказывает ему остаться здесь и отказать нам в своих услугах; в противном случае ему достанется 50 палочных ударов по пятам, если он когда-нибудь вернется в Гатьфайю.

После этого проводник наш, конечно, решительно воспротивился нашему отъезду, и, таким образом, мы были просто вынуждены принимать любезности, которыми осыпал нас наш хозяин. Он прикладывал все усилия, чтобы мы приятно провели у него время. Он предоставил в наше распоряжение превосходных лошадей, показывал нам свои поместья и конские заводы и кормил нас на убой. «Три дня, — говорил он, — я, как гостеприимный хозяин, имею право удержать у себя дорогого для меня гостя, а потому и не помышляйте уйти из моего дома ранее этого срока».

Только 20 августа согласился он на наш отъезд. Мы дружески распростились с ним и друзьями нашими, Рейцем и Фирталером, и около полудня отчалили от берега. Очень благоприятный южный ветер, который в этот день был довольно силен, быстро понес нас вниз по течению. Мы проехали на правом берегу Джебель-Вод-Аабас влево от другой, неизвестной мне горы Бахиуда и вечером бросили якорь позади могучего Рояна, вблизи уже знакомой нам деревни Эль-Эджер. Хозяин судна дал матросам барана, чтобы этим карамом — жертвой — обеспечить себе благополучное плавание. На берегу я убил виперу, занимавшуюся, вероятно, ловлей больших златок (Buprestidae) и очень искусно двигавшуюся взад и вперед между ветвями.

21 августа. С рассветом поплыли мы дальше. Вскоре очутились между горами узкой, скалистой долины Рерри. Они представили нашим взорам много красивых картин. Величественная река извивалась между крутыми, отвесными горами, которые все более и более теснились около реки и наконец сходились не более как на 250 шагов. Что же касается глубины, то спущенный здесь лот в 18 сажен не достал дна.

Сегодня также дул сильный южный ветер, и мы быстро плыли вниз по Нилу. К полудню ветер перешел в бурю, которая сильно гнала наше судно к скалам левого берега и принудила бросить якорь. Справа и слева расстилалась бесплодная пустыня. Полосатый стрепет и желтоватый степной жаворонок казались единственными представителями животной жизни.

Часа через полтора мы снова отправились в путь. Долина все расширялась, а вместе с нею расширялась и река. Она омывает многие острова, которые кажутся зелеными от разросшихся на них тропических роскошных мимоз и разноцветных вьющихся растений. Красивый орлан-белохвост сидит на густо сросшихся кустарниках, и его ослепительная белая голова отражается в волнах реки. Позднее достигли мы берега, покрытого лесом, выше деревни Госс-эль-Реджеб, к заходу солнца причалили к нескольким хижинам и водокачкам и отправились в соседний лес на охоту. Мухаммед занялся ловлей жуков; мы вспугнули стадо цесарок и многих цапель и орлов, причем несколько последних стали нашей добычей. Это снова был дикий, заросший, чисто первобытный лес Внутренней Африки.