Как уже говорилось, когда мы находимся в начале истории и устремляем взгляд вперед, к развязке, кажется, что перед главным героем открыт огромный простор для возможностей. Но когда история подошла к концу, и мы смотрим назад, в начало, произошедшие события кажутся предопределенными. Теперь, когда мы знаем героя как свои пять пальцев, возникает ощущение, что его психология не позволила бы ему действовать как-то иначе. Принимая во внимание работу сил, присущих окружающему его физическому и социальному миру, произошло ровно то, что должно было произойти. Он был во власти невидимой, но неумолимой судьбы.
В повествовательном искусстве восприятие происходящего как предопределенного или несущего в себе свободу воли зависит от того, где во времени располагается читатель/зритель по отношению к событиям – до них, в процессе или после. До того, как все случится, мы не знаем, что принесет будущее, поэтому нам кажется, что персонажи вольны действовать как заблагорассудится. Но когда все уже произошло, мы оглядываемся и обнаруживаем, что весь ход событий пронизан сплетением множества взаимосвязанных сил. И теперь кажется, что исход не мог быть другим. Таким образом, писатель должен выстраивать арку персонажа размеренно, от сцены к сцене, от кадра к кадру, от поступка к поступку, чтобы любопытство, пробудившееся у нас в начале, было удовлетворено в конце за счет того самого ретроспективного осмысления, когда события воспринимаются уготованными судьбой.
Загадка / напряженное ожидание / драматическая ирония
Персонажи проживают придуманные события в придуманном мире, не подозревая, что обитают в вымысле – для них повествование и есть их реальность. Читатель и зритель, находясь вне времени действия, узнают о происходящем либо до, либо в процессе, либо после того, как все случится с персонажами. На этой разнице осведомленности и основаны три стратегии повествования – загадка, напряженное ожидание (саспенс) и драматическая ирония.
Загадка возникает там, где персонажи опережают читателя или зрителя. В классическом детективе, например, кто-нибудь заглядывает в шкаф в поисках рубашки, открывает дверь, а оттуда вываливается труп. В этом случае убийца оказывается впереди на шкале времени по отношению к тому, кто следит за развитием сюжета. Убийца знает, кто совершил преступление, но никому не скажет. Поэтому сгорающий от любопытства читатель/зритель, зная меньше, чем персонажи, вынужден догонять, смотреть вперед, следовать за ходом событий туда, куда они ведут, пытаясь выяснить то, что персонажи уже знают.
Истории, основанные на загадке, – особенно те, где движущей силой выступает искусный детектив, – вызывают симпатию, но не эмпатию. Шерлок Холмс симпатичен, но мы не видим в нем себя. Мы не можем отождествить себя с ним, поскольку его гений практически безупречен.
Напряженное ожидание (саспенс) создается там, где читатель/зритель проживает происходящее одновременно с действующими лицами. Когда событие совершается, оно воздействует и на персонажей, и на тех, кто следит за сюжетом. Читатель/зритель может предугадывать определенные поворотные моменты, а персонажи могут хранить те или иные секреты, но, в общем и целом, и персонажам, и аудитории известно прошлое и настоящее, однако никто из них не знает будущего. Таким образом, основным драматическим вопросом становится «Что из этого выйдет?». Эту стратегию использует 90 % авторов.
Драматическая ирония возможна там, где читатель/зритель опережает персонажей, то есть знает о грядущих событиях до того, как они произойдут с действующими лицами. Эта стратегия замещает основной драматический вопрос «Что из этого выйдет?» вопросом «Как и зачем эти персонажи сделали то, что, как известно, они сделали?».
Два фильма Билли Уайлдера – «Двойная страховка» (Double Indemnity) и «Бульвар Сансет» (Sunset Blvd.) – начинаются с того, что нам показывают труп главного героя, изрешеченный пулями, а потом переносят назад во времени и разматывают ту цепочку решений и поступков, которая стоила герою жизни. Поскольку зритель с самого начала знает, чем все закончится, он смотрит на происходящее взглядом бога, понимающего, что все схемы обогащения, выстраиваемые героем, его в конечном счете погубят.
Произведения, действие в которых разворачивается во время известных исторических событий, а также те, которые повествуют об известных людях, автоматически помещают зрителя/читателя в ситуацию драматической иронии. Собственно, в какой-то степени читатель/зритель нередко знает то, чего не знают персонажи, независимо от стратегии повествования. Так, например, все, что говорится, делается или планируется в любой сцене, в которой главный герой не присутствует, наделяет нас большей осведомленностью, поскольку мы эту сцену наблюдали, а он нет.
Между тем в чистом виде ни драматическая ирония, ни загадка практически нигде, кроме биографий и классических детективов, не используются. Большинство писателей предпочитают смешивать все три подхода: общая стратегия держится на саспенсе, но внутри своей арки персонаж, которому есть что скрывать, знает больше, чем публика, а та, в свою очередь, благодаря флешбэкам, знает больше, чем персонажи.
В «Касабланке» политическая и романтическая сюжетные линии придают фильму напряжение, но внутри этого накаленного поля присутствует дополнительный слой драматической иронии, создаваемый флешбэком о встрече молодых влюбленных в Париже. И наблюдая за началом любви Рика и Ильзы, зритель уже знает, какое мрачное будущее их ждет. Затем повествование переключается в режим загадки, когда Рик принимает решение насчет своего заключительного поступка, но скрывает его от всех, в том числе и от зрителя.
Более свежий пример – написанный от первого лица роман Вьет Тхань Нгуена «Сочувствующий», в котором комиссар лагеря для политзаключенных, где содержится двойной агент, принуждает его изложить письменно историю своей жизни, причем без утайки. Эта «исповедь» и есть книга, которую мы держим в руках. Напряжение создается основным драматическим вопросом: «Соврет шпион или честно во всем признается? И спасет его этот выбор или убьет?»
В этой исповеди, закладывающей виражи и петли охватом в три десятилетия, внимание читателя удерживают загадки, которыми окружены заговоры с целью убийств, и в то же время каждая страница проникнута драматической иронией. Мы понимаем, что, хотя главному герою и грозила гибель, он наверняка должен был уцелеть, иначе мы не читали бы сейчас написанные им строки.
Сила первого впечатления
Давайте под конец главы посмотрим, какими бывают начала.
Создавая отправные моменты – кадры, задающие место действия фильма; главы, открывающие роман; действия, запускающие сцену, – не забывайте о силе первого впечатления. Когда читатель/зритель сталкивается с чем-то новым, поток его мыслей, движимый любопытством, устремляется вперед, неся в себе предположения о худшем или лучшем (или о том и другом сразу) и раздумья: к чему это новое приведет. Особенно когда в действие вступает персонаж, а тем более – главный герой.
Не поддавайтесь искушению представить своего персонажа аудитории на первой же странице. Лучше заинтригуйте читателя и зрителя, придержав героя до самой эффективной сцены, и только потом объявляйте его выход.
В начальных сценах «Касабланки» персонажи, обсуждая главного героя, характеризуют его как харизматичного, но высокомерного, пользующегося известностью, но окутанного тайной. И когда в кадре наконец возникает Рик Блейн собственной персоной – элегантный мужчина в белом смокинге, играющий в шахматы сам с собой, – зритель, чье любопытство уже достаточно подогрето, задается закономерным вопросом: «Кто же он такой, этот Рик?»
В какой бы момент вы ни вводили своих основных персонажей, прославьте их таким выходом, который произведет неизгладимое впечатление на аудиторию. Вот примеры.
В «Лоуренсе Аравийском» (Lawrence of Arabia) Дэвида Лина шериф Али появляется в виде крохотной точки на горизонте, которая медленно растет, приближаясь к нам сквозь зыбкое марево пустынного зноя.
