Около пяти пополудни, положение “Меркурия”, стало удручающим. Израненному маленькому бригу, зажатому между двумя мощными противниками, удавалось держаться на плаву лишь неким чудом. У “Меркурия” оставались целыми менее половины пушек, и около трех десятков ядер, его паруса были пробиты в сотни местах, а в бортах корабля было около десятка пробоин, залатанных матросами. Казарский, предчувствуя трагичную развязку, позвал к себе Скарятина. Когда Дмитрий приблизился к капитану, Александр Иванович, не спуская тревожного взгляда с молодого человека, глухо приказал:
– Займите пост в пороховом погребе, Скарятин. Вы знаете, что делать.
Дмитрий напрягся. Он не ожидал, что это задание дадут именно ему. Он знал, что здесь наверху он мог сделать больше во время боя. Но видимо капитан корабля считал по-другому. Скарятин знал, что если начнется абордажная атака, они будут обречены. Приказа сдаваться не будет, так ранее решила команда. Посему он должен будет взорвать пороховой погреб, который находился в трюме корабля. Дмитрий отчетливо знал, что надо дождаться пока наибольшее число турков перейдет на ”Меркурий” и тогда произвести взрыв.
Ни один мускул не дрогнул на его лице Скарятина, после фразы Казарского. Лишь, склонив голову в знак почтения, молодой человек прочеканил:
– Знаю, Ваше высокоблагородие.
– Я знаю, ты не подведешь, Митя, – уже тише добавил капитан и, по-дружески похлопав молодого человека по плечу, печально улыбнулся ему. Опустив плечи, Дмитрий глубоко вздохнул и направился на нижнюю палубу, где находился пороховой погреб, на ходу проверяя свой пистолет.
Скарятин тяжело уселся на деревянный пол около входа в крюйткамеру, и устало облокотился спиной о деревянную обшивку. Он прекрасно понимал, что бой подходит к концу, и видимо их положение совсем скверное, раз Казарский дал ему последний приказ. Голова Дмитрия болезненно гудела. Он почти не различал звуков, оглохнув от выстрелов пушки. Вытирая пот с грязного лба молодой человек, стиснув зубы, пытался не думать о раненом плече, пробитом отлетевшим осколком вражеского ядра, которое невозможно болело.
Сжимая твердой рукой пистолет, Дмитрий сквозь дымку перед глазами цепко следил за корпусами ”Реал-Бея” и “Салимие”, которые были отлично видны с его места. Он знал, как только один из турецких кораблей, приблизится к “Меркурию” на минимальное расстояние, и турки попытаются перебраться на корабль, он войдет внутрь крюйткамеры и выстрелит в ближайший патрон. Тогда по очереди взорвутся ближайшие снаряды, и далее произойдет сильнейший взрыв, который разорвет на части не только “Меркурий”, но и вражеский корабль.
От боли и усталости Дмитрий на миг прикрыл глаза, желая хоть немного отвлечься от этого грохочущего, убивающего и безисходного боя. Отчего-то его мысли вдруг нарисовали другую картину. Радужную, светлую и безмятежную. Яблоневый цветущий сад в Петербурге, и качели, на которых сидела девушка в светлом платье, с длинными светлыми волосами. Имя Аглаи само всплыло в его мыслях, и Дмитрий тяжело выдохнул, предчувствуя неизбежность смерти.
В этот миг Скарятин вдруг осознал, что прожил последние годы как-то бездарно, непонятно и неумело. Он жил словно играючи, считая, что впереди у него еще много лет. Его интересовали только военная служба и тайные задания ордена. Но теперь он отчетливо осознал, что по своей заносчивости и спеси, он не разглядел в своей жизни главного. Из-за своей неосмотрительности и гордости, он так нелепо потерял единственного человека, который был истинно дорог ему. Девушку, которая наполняла его жизнь истинным смыслом. Аглая, вновь всплыла в его мыслях. Он осознал, что последние два года ее образ занимал в его душе постоянное и довольно значимое место. Место не меньшее, чем его любовь к морю и кораблям. Именно в этот миг, сидя на пыльном от копоти полу корабля, израненный и готовый принести свою жизнь в жертву для родной страны, Скарятин вдруг отчетливо понял, что любит Глашу. Долгое время он не мог разобраться в себе. Оттого полтора года назад он так легко отпустил девушку от себя, а затем долгое время изводил Аглаю. Все его поступки по отношению к Глаше, теперь казалось Дмитрию дикими, гадкими и недостойными.
– Если бы у меня был шанс, – прошептал он, зная, что теперь его шансы остаться в живых сводились к нулю. – Я бы все сделал по-другому… Аглая… Если бы мне была дарована жизнь… Я бы смог все исправить. Клянусь, я бы сделал все, чтобы загладить свою вину перед ней. Все чтобы сделать ее счастливой, и любить ее…
Ход его мыслей прервал нарастающий шум. Открыв глаза, Дмитрий тупо воззрился на очередную огненную пробоину, появившуюся в правом борту “Меркурия”, которую пытались потушить матросы. Он отчетливо понимал, что обречен вместе со всей командой на смерть.
“Вряд ли когда-нибудь я увижу Глашу…” – промелькнула мысль в его голове.
Скарятин бесстрастно отразил, что вражеская “Салимие” приблизилась к “Меркурию” на минимальное расстояние, и турки выстроились по борту, готовясь к абордажной атаке.
”Вряд ли я проживу на этом свете более четверти часа…“ – раздалась колоколом в его голове следующая мысль.
Словно во сне Скарятин медленно поднялся на ноги, взвел курок и положил руку на дверь, за которой находился пороховой погреб.
Лишь на краткий миг Дмитрий опустил свой взор на перстень с благородным белым опалом, который висел на серебряной цепочке у него на груди вместе с крестом. На его глазах опал стал темнеть. Побледневший Скарятин удивленно смотрел на камень, вспоминая, что камень темнел лишь дважды, когда Глаша нашла его на берегу и в тот день, когда они расстались. Тогда рядом была она. Уже через несколько мгновений опал стал совсем черным. Дмитрий не понимал, что это означало теперь. Скарятин, отчего-то подумал, что возможно его порыв услышан, и у него есть шанс выжить, раз камень изменил цвет? Словно какое-то мистическое чудо должно было произойти сейчас, раз вновь после упоминания имени Аглаи камень изменил цвет.
В его слух ворвались громкие победные крики. Дмитрий напрягся, и проворно обернулся. Он увидел, что ”Салимие”, которая минуту назад плыла рядом с “Меркурием”, отчего-то отстала, и оказалась позади них. Привычным движением он опустил курок пистолета, и стремительно убрал оружие в кобуру. Скарятин вмиг взлетел на палубу выше. Взглядом знатока, молодой человек молниеносно отметил, что у турецкого корабля сильно повреждена рея, удерживающая паруса брамсель и марсель. Через миг основные паруса “Салимие” заполоскали по ветру, безжизненно повисли и стали неуправляемыми. Дмитрий удивленно радостно воскликнул, поняв, что видимо одну из канониров “Меркурия” удалось удачно попасть по главной рее противника. В следующий момент раздался вновь залп с “Салимие” и Скарятин стремительно упал животом на палубу, укрываясь от смертоносных ядер, летящих в их корабль. Турецкая ”Салимие”, не в вилах догнать русский бриг и продолжать бой, из-за вышедших из строя главных парусов, на последок вновь дала последний полный залп всеми орудиями по “Меркурию”, оставшись позади русского брига.
Спустя минуту, когда дым рассеялся, Дмитрий вскочил на ноги, и бросился в капитанскую рубку. Казарский, воодушевленный и размахивающий руками, кричал, одному из канониров:
– Попал ведь! Молодец Ваня, молодец!
Заметив, приближающегося Скарятина, Казарский крикнул ему:
– Приказ в пороховом погребе отменяю! Вы нужны мне здесь лейтенант. Еще повоюем!
После умелого попадания Лисенко, “Салимие” сильно отстала и встала по ветру для ремонта. Команда во главе с Казарским повеселела и с большим пылом вновь ввязалась в бой. К шести часам вечера, еще несколькими умелыми попаданиями, русским удалось вывести из боя и второй турецкий корабль “Реал—бей”. Поврежденные главные реи турецкого линейного корабля, падая, увлекли за собой третью часть парусов. Паруса в свою очередь, упав, закрыли порты носовых пушек. Основный парус марсель, так же оторвался и заполоскал по ветру. “Реал—бей” потерял возможность маневрировать и так же отстал от “Меркурия”.
