Итак, Варя заболела. На следующий день Арина была в мастерской только до обеда, оттого что обессилившая девушка не могла заниматься домашними делами. Все последующие дни, как ни пыталась Арина уговорить Варю поесть, та отказывалась от пищи. От одного упоминания о еде больная ощущала удушье, не понимая, что с ней происходит. Уже через день Варя заметила, что, когда отвлекалась и переставала переживать по поводу гадкой истории с Твердышевым, ей становилось лучше. Поняв, что именно из-за этих мрачных воспоминаний ей становится хуже, она старалась не думать об этом и попросила у Арины вязание, чтобы хоть чем-то занять себя, лежа в постели. Однако, все так же отказываясь от еды, несмотря на увещевания Арины, Варя с каждым часом слабела все сильнее.
Твердышев не возвратился ни на первые, ни на вторые сутки, и лишь к вечеру третьего дня он пришел домой, уставший, с блуждающим нервным взглядом. Три дня непрестанной тяжелой работы лишь с краткой дремой на стуле в конторе измотали его, а то, что произошло в лесу, еще и подорвало душевное состояние.
Все три дня, когда он не мог вырваться с завода, Матвей непрестанно думал о Вареньке и о том, что произошло. Едва он появился на пороге дома, Арина всплеснула руками и взволнованно сказала:
– О боже, на тебе лица нет, Матвеюшка! Умойся, буду кормить тебя. – Твердышев вымыл руки и лицо и устало плюхнулся за стол. – Ну как там, на заводе, расскажи? – не выдержав, спросила Арина, ставя перед мужем тарелку наваристой ухи. Матвей с удовольствием отхлебнул вкусного супа и удовлетворенно произнес:
– Вкусно, – затем немного помолчал и добавил: – Одна из главных печей взорвалась и рухнула, так все три дня восстанавливали ее, только сегодня закончили. Плохо то, что почти все готовые изделия стояли рядом и повредились. Теперь надо быстро все заказы снова делать, чтобы через две недели готовы были.
– А отчего рухнула печь-то?
– Так неизвестно. Осокин позавчера приезжал, говорит, что печь не сама рухнула, а помогли ей. Наказал мне присматривать за рабочими, особенно недовольными. Уж больно подозрительный случай вышел с этой печью.
– Да как-то и впрямь странно, – кивнула Арина.
– У вас тут как?
– Варвара Дмитриевна заболела.
– Чего это опять с ней? – нахмурившись, произнес Матвей, продолжая есть уху.
– Не знаю. Приступами все мучается, как что сознание теряет.
– Выдумывает, поди, – подозрительно сказал Матвей, откладывая ложку, закончив с супом.
– Три дня назад прямо посреди кухни упала, так три часа почти в себя не приходила. А теперь еще есть отказывается да плачет постоянно. За все три дня ни крошки в рот не взяла, только воду пьет.
– И где она?
– Так лежит в комнате своей. Едва встает, сразу голова у нее кружится.
– Это от голода, – хмуро заметил Твердышев. – Что вы бабы вечно выдумаете приступы да приступы! Поесть ей надо, и пройдет все…
Матвей отчетливо понял, что с Варенькой, и вновь ощутил, как его накрыла дикая вина за содеянное. Он прекрасно знал, что ему нет оправдания. Все эти три дня, пока восстанавливал рухнувшую печь, он думал лишь о том, что произошло в глухом лесу. Да он корил себя, обвинял и злился, но в глубине души осознавал, что поступил бы точно так же, если бы ему вновь представилась такая возможность.
Упоение, радость обладания и яростное поглощающее желание завладели им тогда, и Твердышев хорошо понимал, что, несмотря на сопротивление и негодование Вари, он получил сладостное удовольствие. Яркие воспоминания о том соитии: о ее нежных губах, об ее полной упругой груди, шелковистых волосах, и наслаждении, которое он испытал, овладев девушкой, постоянно витали в ее мыслях. Он упивался этими образами и мыслями, смакуя каждый миг этих воспоминаний.
Однако слова Арины о том, что девушка отказывается есть, встревожили его. У него появилось неудержимое желание пойти к ней в комнату, броситься к ее ногам и вымолить прощение. А потом признаться Варе в том, что он жестоко страдает оттого, что она не выходит из его дум, а ее образ постоянно стоит перед глазами. Что он измучен, и что только она может унять пожар его сердца и тела. Он хотел сказать ей, что в том лесу все произошло лишь от отчаяния, от его безумных желаний, которые терзали его существо и не находили выхода. Он так много хотел сказать ей, но не мог. И прекрасно понимал, что у него есть жена, которая уже третий месяц ждала его ребенка, а Варя была ему никто, и он знал, что она никогда не будет с ним.
Едва за Ариной закрылась наружная дверь, Твердышева накрыло отчаянное желание пойти к девушке и хоть немного облегчить ту душевную боль, которую он причинил ей своим гнусным поступком. Он быстро встал из-за стола и направился к лестнице, что вела на второй этаж.
Огромная золотистая гостиная в алых тонах была наполнена теплом и запахом свежесваренного кофе. Множество восковых свечей горели в канделябрах, и Варенька чувствовала, что ее тело наполнено негой и спокойствием. В шелковом, невозможно прелестном платье яркого травяного оттенка она сидела на широком бархатном диванчике и перебирала рукой короткую шерстку маленькой белой собачки. С нею рядом возвышалась мужская фигура. Твердышев, одетый в дорогой темно-синий камзол, гладко выбритый, без бороды, и какой-то незнакомый наклонился к ней и, осторожно положив руку на ее живот, ласково заметил:
– Варенька, ты бы не волновалась по каждому поводу. А то малыш тоже нервничает…
Он улыбнулся ей, а она окатила его горячим непокорным взглядом.
В этот миг Варя проснулась. Непонятный сон, что приснился ей теперь, был странным и неприятным. Открыв глаза, она посмотрела перед собой, думая о том, отчего во сне явно была беременна, а этот невозможный Твердышев, несомненно, был отцом малыша. Этот сон вызвал в ее душе очередной приступ меланхолии, и она подумала о том, что эта какая-то нелепость, ибо подобного никогда не могло случиться.
На ее глаза опять навернулись слезы. Заслышав шорох, она резко повернула голову и увидела, что дверь открыта, а на пороге ее комнаты замерла высокая фигура Матвея во всем темном. Увидеть его после того ужасного вечера Варя не ожидала, и по ее спине пробежал холодок испуга.
– Мы можем поговорить? – тихо сказал мужчина, проходя в комнату.
– Нет, – пролепетала она, отрицательно замотав головой и пытаясь сесть на постели. Он все же вошел, прикрыв за собой дверь.
– Вы должны поесть, Варвара Дмитриевна, не дело это, – произнес он грудным голосом и приблизился к кровати.
Варя, задрожав, резко села на постели, прижав одеяло к груди, с ужасом глядя на широкоплечую фигуру, которая загородила ее от дневного света. Дикое желание закричать появилось у нее, а на лице отразился неподдельный испуг.
– Не подходите, – прошептала она, прижимаясь спиной к стене.
– Вы боитесь меня? – поинтересовался глухо Твердышев, приближаясь вплотную к кровати и испепеляя девушку взглядом.
– Вы… вы… – она начала заикаться, но все же процедила: – Вы животное! Не смейте приближаться ко мне!
Матвей замер и сжал кулак. Она была так прелестна с этими блестящими темными волосами и горящими на бледном лице золотыми глазами. Лишь минуту он пожирал ее взором и глухо прохрипел:
– Спасибо на добром слове, Варвара Дмитриевна… Я пришел простить прощения, но вижу, что вы все так же злы на меня, как и в тот вечер.
– Вы пришли за моим прощением? – опешила она.
– Да. Я виноват перед вами, и потому прошу вас простить меня за скверный поступок.
Округлив от удивления глаза, Варенька смотрела на него и думала, что этот человек явно не в себе. Его действия выходили за границы разумного. Она знала, что то насилие над ней он совершил нарочно и нагло, для того, чтобы унизить ее и показать, что она всего лишь беззащитная девица в его власти, а он хозяин этих мест. Она понимала, что все в лесу произошло оттого, что он ничего и никого не боялся, ни осуждения людей, ни возможного наказания. И теперь эти слова о прощении явно не согласовывались с его последними гадкими поступками по отношению к ней.
