Все попытки многочисленных штурмов вражеского войска были с блеском отбиты заводчанами и казаками, и Твердышев осознавал, что в этом немалая заслуга и Олсуфьева. Лишь единственное гнусное предательство подвергло смертельной опасности всех, и завод, который едва не удалось захватить осаждавшим. Но, опять же, благодаря умелым молниеносным командам Олсуфьева, который вмиг дал приказ стянуть все силы к воротам, и благодаря нескольким отважным мужикам, все же удалось закрыть заводские ворота, завод удалось отстоять. Последних же вражеских бунтарей, что оказались внутри стен, добили прямо на дворе, не дав им даже опомниться.
Твердышев шел медленно, проверяя каждый пост и думая о своем. Вот уже почти четыре недели он не видел Вареньку и девочек. С поселянами не было никакой связи. И многие люди, которые жили в стенах завода, уже начинали роптать, говоря, что ничего не знают о своих близких.
– Матвей Гаврилович, скорее! – вдруг раздался позади взволнованный голос парня лет семнадцати, который приблизился к нему. В тишине рассвета возглас прозвенел словно колокол.
– Что стряслось, Трофим? – озабоченно спросил Матвей. – Опять стреляют?
– Нет, – ответил парень и, наклонившись к уху Твердышева, уже тише добавил: – Тамв конторе, вас Никифор Ермолаевич дожидается. Только что пришел…
– Никифор? Но как он прошел?
Твердышев бегом бросился в контору и уже через несколько минут влетел в свой кабинет. Едва ворвавшись внутрь, Твердышев устремился к Никифору и обнял его словно старого друга.
– Вот радость-то! – не удержавшись, воскликнул Матвей и чуть отстранил от себя старосту. – Как же ты пробрался к нам?
– Дак ход я знаю тайный с завода-то. Его покойный управляющий знал и мне показал. Об этом ходе еще только Осокин знает.
– Как же ты столько времени молчал? Отчего я не знаю?
– Вы же понимаете, Матвей Гаврилович, чем больше народу знает, тем опаснее. Тайну выдать могут.
– Да, ты прав. Ну, садись, рассказывай, как там у вас?
– Сначала вы расскажите, Матвей Гаврилович, как держитесь? – озабоченно спросил Никифор.
– Как? Держимся пока. Правда, полсотни мужиков да полторы дюжины казаков у меня осталось, остальные раненые. Боюсь, более двух недель нам не выстоятть.
– Было же почти три сотни?
– Было, – мрачно заметил Твердышев. – Только Гришка Тынкачев, разбойник, да с ним еще дюжина рабочих еще неделю назад ворота открыли вражинам и на сторону врага убегли. Остальные отбиваться стали. Благодаря Олсуфьеву с казаками да особо рьяным мужикам, еле удалось сдержать нехристей и ворота закрыть. За месяц осады, считай, потеряли мы сотню человек, еще столько же раненых.
– Плохи дела-то, – печально вздохнул Никифор и тут же удивленно спросил: – Неужели Олсуфьев вам помогал? – Никифор прекрасно знал, что у Алексея Ивановича были все основания ненавидеть Твердышева за его недавние истязания.
– Не думал я, что Олсуфьева из застенка выпущу, – заметил глухо Матвей. – Однако выхода у меня другого не было. Сам знаешь, Тоболев-то в башне сидел. Мы побратались с Алексеем Ивановичем, и он очень помог нам.
– И впрямь чудно, Матвей Гаврилович, – кивнул Никифор.
Вдруг Твердышев встал и, подойдя к своему рабочему столу, вытащил из ящика свернутый лист бумаги.
– Вот, это список беглых, которые ворота бунтарям открыли. Тебе приказ. Семьи их в две избы под арест посадить. И не выпускать. А если эти негодники сунутся к вам в поселок, расстреляешь их родню. Понял меня?
– Что ж, в детей и баб стрелять? – опешил Никифор.
– Да, – не раздумывая, отрезал Твердышев, нахмурившись.
– Нет уж, Матвей Гаврилович, уволь. Я не изувер какой, чтоб невинных бить.
– Слушай, Никифор! Их мужья и отцы предали нас и подвергли опасности завод и весь поселок. Столько народу полегло! Из-за них мы теперь в таком бедственном положении. Возможно, и завод не сможем удержать, понимаешь?! А если он перейдет в руки к ворогам, ты знаешь, что с нами Кунгурское начальство сделает. Да и то если успеет. Скорее всего, нас с тобой уже на виселице найдут после того. Осокин в прошлом письме отчетливо дал понять, что хоть все полягте, но завод не сдавать.
– Ну не могу я! – нервно воскликнул староста.
– Ты знаешь, как сделай, – начал увещевательно Матвей. – Если сунется кто из предателей этих, выведи одну бабу ихнюю, самую голосистую, на ров. И одну и стрельни. И скажи, что всех перестреляешь, если что. Они побоятся нападать на вас.
– Ох, Матвей Гаврилович, как же я решусь?
– Приказываю тебе, Никифор. Если они нападут на вас и семьи свои заберут, они лишь врагам новые силы дадут, понимаешь? Кто знает, может, им и поселком завладеть удастся. Ты понял меня?
– Понял.
– Да, еще одно, – и Матвей сдвинул к переносице густые брови. – Тоболев убёг в тот день. Наверное, к вражинам подался. Надо было его еще тогда, в лесу, когда он Варвару Дмитриевну увез, пристрелить как пса.
– Не скажи, Матвей Гаврилович, Тоболев к нам приехал. Он нам помогает, поселок охраняет.
– Как так? – опешил Твердышев.
– Вот так. Уже неделю с нами живет. Он одну штуку придумал, так что разбойники побоялись сунуться к нам на днях.
– Да?
– Тоболев, хитрец, выставил кучу шапок по рву. Ну и подумали разбойники, что у нас больше сотни мужиков. Да лишь попросили провианта немного.
– И что ж, вы дали?
– А что ж делать-то было? – нервно воскликнул Никифор. – Десяток коров да уток три дюжины дали им. Они и убрались к себе в кибитки. Больше не суются к нам пока.
– Это хорошо, – с облегчением произнес Твердышев.
– Я чего прибёг теперь на завод, Матвей Гаврилович… есть у меня одна плохая, другая хорошая вести, – важно заявил Никифор.
– Начинай с хорошей, а то и так тошно, – кивнул Матвей.
– Вчера ночью гонец от Осокина прискакал. Сказал, что не смог к вам пробиться, и в поселок свернул, ну и прямо к нам.
– От Григория Петровича, говоришь? – удивился Матвей.
– Да. Велел Григорий Петрович послание на словах передать.
– На словах?
– Бумагу прочесть могут, а гонец умрет, не скажет.
– И что же он говорит? – напряженно спросил Матвей.
– Сказывает, что на прошлой неделе два Юговских завода, что в Перми, отбить удалось. Так на днях должно подкрепление к нам прийти с тех Юговских заводов. Почти две сотни казаков, по приказу Осокина.
– Вот радость-то! – воскликнул Твердышев. – Да с двумя сотнями казаков мы этих гадов тут же у стен разобьем.
– Это еще не все. Сказывают, что из столицы большое государыни нашей войско в наши края идет. Так гонец Осокина говорит, что уже высланы к нам в округу в Тобольск да в Кунгур несколько полков солдат, чтобы разбойников разбить и угомонить наконец-то. Может, уже через пару недель вообще освободимся от этих вражин.
– Хорошие вести, скорее бы, – заулыбался Матвей. – А что за плохая новость?
Никифор замолчал и, опустив глаза, не решался сказать.
– Ну что молчишь, говори, не томи! – не выдержал Твердышев.
– Только не гневайтесь сильно на меня, Матвей Гаврилович, недоглядел я…
– Да что?!
– Варвара Дмитриевна убегла. Видать, в Петербург подалася…
– Что? – Твердышев вскочил на ноги.
Никифор схватил его за рукав и быстро произнес:
– Да не догнать ее ужо. Она две недели назад еще ускакала, на каком-то черном коне. Ее бабка Настасья видела, как она из поселка выезжала. Да не приложу ума, где она коня раздобыла? Как-никак, все ваши лошади у меня в конюшне под присмотром стоят.
– Сколько лошадей у тебя моих?
– Ну как, две. А Мохнатого вы, Матвей Гаврилович, забрали, ведь так? – спросил Никифор и, отчетливо прочитав ответ в помрачневших глазах Твердышева, глухо добавил: – Это она так сказала.
– Вот и ответ.
– Обманула, значит, вот девка какая… уже более двух недель, считай, прошло с той поры, – продолжал Никифор, боясь смотреть на Матвея, лицо которого мрачнело все сильнее. – Если ничего с ней не случилось, то, наверное, она уже к столице должна подъезжать.
