– Григорий Петрович! Как вы узнали, что я здесь?
Этот порыв стоил Матвею последних сил. Чуть покачнувшись, он едва не упал и вынужден был прижаться к стене, сильно закашлявшись. Осокин быстро приблизился к нему и заметил:
– Что с тобой? Ты болен?
Однако Матвей не мог ответить ему, ибо приступ сильно кашля не прекращался. Внимательно смотря на некогда крепкого рослого мужчину, который теперь был истощен, весь дрожал и, скрючившись, как старик, хрипло болезненно кашлял, Осокин немедленно удержал его за плечи.
– Да уж, вижу, уморить тебя все же решили, – воскликнул нервно Осокин и, обернувшись к тюремщику, стоящему у дверей камеры, громко окликнул его: – Эй, как тебя там?
– Это тот господин, которого вы искали? – спросил надзиратель, подходя к ним.
– Это он. Я забираю его. Вы помните распоряжение коменданта? Снимите с него цепи.
Твердышев едва откашлялся. Ему показалось, что он слышит какую-то нереальную спасительную фразу. Он заставил себя выпрямиться и, не веря своим глазам, увидел, как надзиратель наклонился к его ногам и начал возиться с толстой железной цепью, которой были скованы его ноги.
– Ну, снимай уже, – недовольно прикрикнул Осокин, поежившись, не в силах более смотреть на все это. Охранник наконец освободил Твердышева, и Григорий Петрович, обхватив Матвея твердой рукой, повел его к выходу. – И как тут можно жить? Сыро словно в гнилой бочке. Даже с собаками лучше обращаются, – ворчал Осокин, испепеляя взглядом охранника.
– Буянил он сильно, вот его и перевели в нижний каземат, – объяснил надсмотрщик, семеня за ними и неся факел.
Уже спустя четверть часа Твердышев, устало опершись о мягкую обивку сиденья, ехал в теплой карете Осокина, спасительно кутаясь в теплое покрывало, лежащее на его ногах. Он до сих пор не верил в это чудо и в то, что судьба решила смилостивиться над ним.
– Благодарю вас, Григорий Петрович, – сказал Матвей и вновь закашлялся.
– Ох, и жутко ты выглядишь, – мрачно заметил Осокин, который сидел напротив. – Весь серый, обросший. А отощал-то как, на себя не похож. Чую я, еще бы немного, и уморили бы тебя в этом ледяном каземате.
– Куда мы едем?
– Ко мне в номера, в гостиницу.
– Как-то неудобно мне, – тихо ответил Матвей.
– С чего это? Выглядишь ты больно худо, как бы не помер. Беспокоюсь за тебя. Никифор мне рассказал, что почти два месяца от тебя ни слуху ни духу. Ну, я и заволновался, не случилось ли чего? Никифор сказал, что ты в Петербург поехал. Вот и стал разыскивать тебя. Я уже месяц здесь. Так и думал, что ты или в тюрьме, или пришибли тебя.
– Вы мой ангел-хранитель, – произнес тихо Матвей, еле говоря от бессилия, и вновь страшно закашлялся.
– Ты помолчи уже, не говори. Сейчас в гостиницу приедем, лекаря вызову, осмотрит тебя. Отдохнешь, поешь, помоешься. Затем и поговорим.
В шикарных номерах Осокина Матвею тут же отвели отдельную спальню. Пока мужчина жадно поглощал горячий куриный бульон, тефтели с квашеной капустой и пирог с рыбой, слуги натаскали горячую воду в большою чугунную ванну. Твердышев наконец смог помыться и согреется. Сидя в огромной горячей бадье, Матвей ощутил себя до крайности обессилевшим и разбитым. Тепло горячей воды проникло во все промерзшие немощные члены его тела, и улыбка облегчения не сходила с губ. После, переодевшись в чистое белье, он мгновенно уснул в мягкой постели беспробудным сном до прихода лекаря.
– У вас, батенька, запущенное воспаление легких, – произнес лекарь, внимательно смотря на Твердышева, который полусидел на постели. – Долго вы кашляете?
– Не помню, еще с осады, где-то с ноября, – ответил Матвей.
– Да уж, – обеспокоенно покачал головой лекарь. – А жар давно держится?
– Наверное, месяц или чуть более, – пожал плечами больной.
– Просто непонятно, как ты жив-то еще, молодец, – удивленно заметил лекарь. – Видать, организм у тебя сильный. Другой бы с такими болячками, как у тебя, помер давно.
– И как же его лечить? – осведомился Осокин, который стоял рядом.
– Сегодня же как следует в бане попарьте его, обязательно с еловыми ветками. Но только недолго, чтобы жар не поднялся. Я оставлю настойки на травах. Пусть лежит больше и пьет почаще. Не менее недели в кровати. Я заеду к вам завтра, осмотрю его.
– Исполним, как велите, – сказал озабоченно Осокин.
Уже на третьи сутки, отлежавшись и пару раз попарившись в бане, что была при гостинице, Матвей ощутил, что к нему возвращаются прежние силы. Хорошая питательная пища, покой, тепло и настойки сделали свое дело. Кашель его стал утихать, а жар почти не появлялся. Вечером пятого дня, как Осокин вызволил его из тюрьмы, Твердышев встал с постели и, надев новую одежду, которую велел купить ему его благодетель, направился в комнаты Григория Петровича. Тот сидел в одиночестве в гостиной, в кресле у камина.
– Ты зачем это встал? – тут же строго спросил Осокин, увидев мужчину на пороге. – Тебе же велено не подниматься!
– Григорий Петрович, я же не барышня. Мне уже лучше, – заметил Матвей уверенно. – Не могу я более вашим гостеприимством злоупотреблять. Вы и так для меня столько сделали. Даже и не знаю, как с вами расплатиться за добро ваше.
– Даже не придумывай, – отмахнулся тот. – Раз уж встал, проходи, чего на пороге топчешься. Сядь. Поговорить с тобой мне надобно. Давно уж собираюсь.
Матвей послушно сел в кресло напротив и вытянул вперед ноги. Осокин внимательно оглядел мужчину с ног до головы и задумчиво произнес:
– Вижу, что на поправку ты пошел. И румянец появился, и глаза ожили. А то, как увидел тебя в каземате, подумал, что не жилец ты уже.
– Если вы не гневаетесь на меня, Григорий Петрович, то завтра же в края наши поеду. Завод, посчитай, уже третий месяц без присмотру.
– Молодец, что завод не сдал.
– Старался, ваше благородие. И казаки, присланные вами, в помощь были.
– Ясное дело, – кивнул Осокин. – Понимаю, что один бы ты со своими людьми не выстоял.
– Завтра поутру на завод поеду, – заметил тихо Матвей.
– Погоди ты, – осек его Григорий Петрович. – Ты хоть знаешь, что я узнал, пока разыскивал тебя?
– Нет.
– Комендант тюрьмы рассказал, что некий господин Андреевский жаждет твоей смерти. Именно по его заявлению и упекли тебя в казематы. Ты знаешь его?
Твердышев свел брови на переносице и поджал губы, не желая говорить на эту тему, которая причиняла ему неприятную тупую боль в сердце. На его молчание Осокин нахмурился и сказал:
– Ты не молчи, Матвей. Расскажи все как есть. Я ведь видел рапорт у коменданта тюрьмы, где указано, что ты по наущению смутьянов яицких и по их воле приехал в Петербург, чтобы смуту в столице затеять. Но в это я, конечно, не поверил. Однако в том рапорте еще было написано, что ты учинил в особняке этого господина разбой и подрался с его слугами. Так дело было?
– Так, – мрачно кивнул Матвей, опуская глаза вниз, на вмиг нервно задрожавшие руки.
– И чего ты полез в дом этого Андреевского? Я хочу знать правду. Рассказывай как на духу.
– Не могу я говорить об этом, – насупился мужчина.
– Давай не скрытничай, – властно велел Осокин. – Я тебя из тюрьмы вызволил, и ты должен мне все рассказать, потому что я чувствую, что жизнь твоя в опасности.
– Отчего вы так говорите? Не понимаю ничего.
– Сначала расскажи все, а затем я тебе все объясню.
– Хорошо, расскажу вам, как благодетелю, – тихо заметил Матвей. Он снова закашлялся, и Осокин, быстро налив воды из стоящего рядом на столике хрустального графина, подал ему фужер. Мужчина залпом выпил половину и ощутил, что по горлу растекается спасительная успокаивающая жидкость. Кашель прекратился, и Матвей, исподлобья глядя на Осокина, сидящего напротив, продолжил: – Дочь у этого Андреевского красавица писаная, глаз не отвести. Ее возлюбленного осудили на ссылку и отправили к нам на Андреевские рудники. Так девица эта приехала за ним в края наши. В доме у меня жила долгое время. Ну и полюбил я ее… Да так, что мочи нет. Как Арина-то моя померла, – он чуть помолчал и, горестно вздохнув, далее глухо произнес: – Хотел я на этой девице жениться. Так она сбежала от меня. Вот я и поехал за ней в Петербург, к отцу ее, просить за меня отдать. А этот Андреевский осерчал на меня и исправнику сдал как разбойника.
