Она заметила, что Матвей помрачнел и как-то засуетился. Но тут же вымолвил:
– Извините, мне надобно идти. Жду вас через час к ужину, господа.
Быстро покинув спальню, он словно сбежал, оставив Андреевского самого разбираться с недовольством дочери. Когда он ушел, молодая женщина бросилась к отцу и, схватив его за руку, простонала:
– Батюшка, вы больше не любите меня? Я больше вам не дорога?
Понимая, что дочь решила использовать свое самое сильное оружие – его безграничную любовь к ней, Андреевский нахмурился.
– Я в долгу перед этим человеком, Варя, – сказал он глухо. – Мы все трое у него в долгу! Только благодаря ему мы живы, если бы ты выдела, что «они» сделали с моими людьми, с теми двумя несчастными, с которыми расправились как с дворовыми псами. Пойми, Осокин просит такую малость, всего лишь, чтобы его сын жил с ним.
– Вы… Вы, все решили, а как же мое мнение?! – всхлипывая, простонала она.
– Давай это обсудим позже, канареечка. Я неимоверно устал, мне нужно прилечь. Отдохну до ужина.
Он вышел, осторожно прикрыв дверь и оставив молодую женщину с ее горем.
Варя упала на диванчик и, схватив подушку, уткнулась в нее лицом и разрыдалась.
Ее жизнь превратилась непонятно во что. Точнее, эти жестокосердные мужчины хотели превратить ее жизнь в страшную одинокую реальность.
И Матвей теперь превратился в сурового и властного Осокина, того самого, каким она впервые увидела его там, на каменном мосту в Кунгуре три года назад. Мало того что этот невозможный человек поменял свое отношение к ней и сейчас делал вид, что она ему безразлична и он нашел для своих развлечений малолетнюю вертихвостку, так он еще и собирался отнять у нее сына. Варя чувствовала, что Матвей делает это намеренно, чтобы побольнее обидеть ее. Он мстил ей за холодность двухлетней давности, за все унижения, за ту жуткую тюрьму, в которую попал из-за нее. Отчего-то Варя в этом даже не сомневалась. И теперь судьба предоставила ему такой шанс – поквитаться с ней за все.
Около получаса она рыдала в подушку, понимая, что не сможет со всем этим так просто смириться, и не знала, где найти душевное успокоение.
Не в силах выдержать это страдание, молодая женщина спустя некоторое время вскочила на ноги и устремилась прочь из спальни. Дверь оказалась открыта, потому что все знали правду и надобность в закрытых дверях отпала. Мужик, который охранял ее, лишь поклонился Варе и даже не пошел провожать ее. Она же устремилась в детскую, к сыну. Именно там, вся в слезах, она с трепетом обняла Лукерью Ильиничну и искренне попросила у нее прощения за то, что в прошлый раз наговорила ей гадких слов. Они примирились с няней и почти час играли с Гришей.
Спустя пять дней Осокины и Андреевские сидели за столом в гранатовой столовой за вечерней трапезой. Таня и Маша в красивых платьях располагались напротив молодой женщины и ее отца. А во главе стола сидел хозяин дома. В эти дни Варя хотела наладить отношения с дочерями Матвея и вновь стать им подругой, как когда-то давно. Но двенадцатилетняя Маша и восьмилетняя Таня демонстративно игнорировали ее и уходили из гостиной, едва там появлялась молодая женщина. Варя понимала, что они не могут простить ей тот побег во время бунта и считают предательницей. Как раз это озвучила вчера ей Маша, когда молодая женщина попыталась откровенно поговорить с девочкой.
Все эти дни Варя пребывала в нервной агонии и никак не могла примириться с мыслью о том, что Матвей оказался вовсе не гнусным похитителем-ловеласом, а наоборот, благородным «рыцарем», который спас ее, Гришу и отца.
Теперь, когда им оставалось жить в доме Осокина около недели до вояжа в Пермь и далее на юг, Варя как-то вся сникла и чувствовала себя обманутой. Ведь неделю назад она лелеяла мысль о том, что Матвей украл ее, чтобы вновь сделать ее своею. И она прямо упивалась этой мыслью в первые дни приезда сюда. Но все оказалось совсем не так. Он лишь помогал ей из-за сына, чтобы их не убили. И к плотским страстям и уж тем более любви к ней его поступки не имели никакого отношения.
В этой жуткой действительности у Матвея была невеста, намеченное венчание с которой должно было состояться через месяц, и которая сегодня поутру опять приезжала в усадьбу. Осокин долго гулял с невестой по саду, не заходя в дом, а Варя, как ревнивая жена, следила за ними через окно и нервно кусала губы, чувствуя, что Матвей специально не привел эту девицу в дом, как будто опасался непредсказуемого поведения Вари. И действительно, она очень хотела поговорить с этой его невестой и рассмотреть ее более тщательно. Молодая женщина не могла понять, как провинциальная девица вообще может быть лучше нее, первой красавицы Петербурга? Ей опять казалось, что Осокин делает это намерено и ей назло, чтобы показать, что теперь Варя ему безразлична. Это все причиняло ей страдание.
Мрачные думы о будущем, разочарование в настоящем и тоска о прошедшем времени владели сердцем Вари, и за ужином она почти ничего не ела, а как-то печально вздыхала и украдкой поглядывала на Матвея, желая, чтобы все было по-другому. Отчего-то в этот вечер она поняла весь трагизм своего положения, а точнее, трагедию своего глупого сердца. Она чувствовала, что все время выбирает не тех мужчин и не в то время. Сначала это был Алексей Олсуфьев, который не любил ее, теперь Матвей, которому она была не нужна. И как было разорвать этот порочный круг сердечных страданий, она не знала.
– Вы подумали над моей просьбой, Дмитрий Григорьевич? – приятный баритон Осокина вывел Варю из меланхоличного созерцания серебряной вилки.
– Вы о Григории? – поднял брови Андреевский.
– Да. Думаю, мальчику будет лучше со мной, – продолжал твердым голосом Матвей, откладывая салфетку и устремляя взор на старого дворянина. – К тому же вас ждет длинный вояж, и на новом месте в Америке надо будет обустроиться, с Гришей вам будет трудно это сделать.
– Вы правы, Матвей Гаврилович, – кивнул Дмитрий Григорьевич. – Как и сказал вам ранее, я даю свое согласие. И считаю, что действительно лучшим решением будет оставить мальчика с вами. Вы все же отец и достаток у вас теперь приличный. Мы же пока станем временными скитальцами на этом свете.
– Хорошо, что мы понимаем друг друга, – улыбнулся Матвей.
– Батюшка! Матвей Гаврилович! – вмешалась Варя в эту идиллию между мужчинами, которые, видимо, как и прежде, не собирались спрашивать ее мнения и явно относились к ней как красивой вещи, не более. – Прошу вас, не разлучайте меня с Гришенькой, я не переживу этого!
– Но, Варвара Дмитриевна, поймите, – начал увещевательно Матвей. – Я же не лишаю вас сына. Вы будете видеться с ним, когда вам угодно. Сможете ежегодно приезжать в Россию и гостить у меня в имении.
– О, благодарствую, сударь, вы так щедры, – возмутилась она каким-то зловещим шепотом.
– Думаю, золотце, что приехать мы сможем не ранее чем через пару лет. Необходимо чтобы «они», желающие нам зла, позабыли о нас. А на это требуется время.
– Прекрасно, папА. Только через три года я смогу видеть своего сына раз в год? Да он забудет меня!
– Когда-то вы не желали его рождения, – хмуро ответил Осокин. – Отчего теперь вы взяли на себя роль праведницы-матери? На это жалко смотреть.
– Ах, и не смотрите! – обиженно вспылила она, чувствуя, что к своей холодности он еще и добавил сострадание к ней, которое трудно было перенести. Она хотела от него любви в этот миг, а не как не этих ледяных слов и жалости. – Только оставьте мне сына!
– Григорий Матвеевич останется здесь, Дмитрий Григорьевич поддержал меня, вам надо смириться, – отчеканил Матвей.
– Вы злопамятный человек, неужели вы не понимаете, что эта ваша месть не принесет вам успокоения?! – воскликнула она в сердцах, а на ее глазах заблестели слезы.
– Варенька, немедля прекрати это, – вмешался Андреевский. – Мы еще неделю будем гостить у господина Осокина. За это время ты сможешь видеться с сыном сколько пожелаешь. Потом мы уедем вдвоём, это решено окончательно и бесповоротно.
