Старатели - Джаникян Ариэль

Кларенс взглянул на нее с видом доброжелательного наставника. Как и мужчина в шубе, он хотел преподать ей урок. Но Элис возмущенно пробормотала:

– Ошибаешься. Я такая же, как и ты. Я тоже не сужу о людях по внешнему виду.

На следующий день на рассвете они впрягли четырнадцать отличных собак в пару купленных Кларенсом саней. Из лесной чащи они выехали на узкую заснеженную дорогу и лихо пре одолели первые легкие мили, отделявшие их от Доусон-Сити, центра золотых приисков и волшебного края двухэтажных домов и магазинов.

В упряжке было пять маламутов из Дайи и девять собак, приехавших с ними из Сельмы. Первыми санями правил Джим. Вторыми – Кларенс и Фрэнк. Среди мешков с припасами сидела Этель. Она предпочла бы идти пешком, но ее ожившее лицо все равно светилось от радости. Ей нравился снег, летящий в лицо. Сначала она держала в руке кнут, но потом отдала его Кларенсу: пусть она и знала, как с ним обращаться, но сейчас стоило поберечься. Элис бежала, путаясь в тяжелых юбках, то и дело рискуя отстать. Другие путешественники провожали их взглядами, полными тоски и отчаяния. Берри снарядились значительно лучше многих, на некоторых был только один слой шерстяной одежды, и они уже начинали замерзать.

На привале они поджарили свинину и оладьи на маленькой металлической печке. Собакам дали сушеной рыбы, но несчастных животных намеренно не кормили досыта, голодные они лучше слушались и бежали быстрее.

На следующий день дорога стала круче, а сильный ветер так и норовил сдуть их обратно. Они проехали мимо сдохшей лошади, которую, казалось, пытались оттащить в сторону, но ее ноги все еще преграждали дорогу. Потом мимо другой, она была при смерти, но еще дышала, и Кларенс, истратив пулю, довершил дело. Это было щедро с его стороны.

– Все еще веселишься? – прокричал Фрэнк сквозь ветер, подбежав к Элис, чтобы занять ее место рядом с братом. Она старалась помочь высвободить сани, зацепившиеся за выступающий из-под снега камень. Фрэнк с Кларенсом вместе навалились на сани, и те наконец сдвинулись с места.

– Мы с сестрами управлялись с фермой без единого брата, – защищаясь, сказала Элис. – Я привыкла к тяжелой работе не меньше всех вас.

Но, едва приготовив ужин, Элис повалилась на кучу шкур. Она записала в дневник расстояние, которое они преодолели, и имена всех, кто встретился им по пути. Теперь надо было заняться Этель. Кровотечение у сестры не прекращалось. Элис взяла заскорузлые грязные тряпки и кинула их в черный котел, где булькала кипящая вода. Потом стала мешать их длинной палкой, подобранной неподалеку. Когда они еще были в Сиэтле, Кларенс предположил, что на холоде кровотечение прекратится, но пока что его предсказание не сбывалось.

Ночью боль у Этель усилилась, и Элис стала прикладывать горячие компрессы к вздувшемуся, бугристому участку плоти ниже пупка. Когда компрессы не помогли, она дала сестре таблетку морфия.

– Я должна была заставить тебя остаться, – сказала Элис, отстраняясь. – Там, наверное, опухоль или какая-то внутренняя рана. Я начинаю подозревать, что тот доктор в Сиэтле был не так уж хорош.

Потом она задала вопрос, который раньше специально не задавала, щадя чувства сестры:

– Как ты думаешь, от чего это?

– Ты же знаешь, что я не знаю, – прошептала Этель.

– Прости.

Воздух в палатке был сырым и тяжелым от пара над котлом.

– Просто помоги мне добраться до хижины, – пробормотала Этель. – Вот увидишь, там я смогу отдохнуть. Буду как огурчик.

Через шестнадцать дней после отплытия из Сиэтла и через три после выезда из Дайи ухабистая дорога наконец закончилась. Это случилось 1 апреля 1898 года, ровно через год после то го судьбоносного письма, в котором Этель сообщала, что они с Кларенсом наткнулись на жилу. Все утро мела сильная пурга, а теперь, казалось, они очутились в самом сердце снежной бури. Деревьев вокруг не было, и ледяной ветер беспрепятственно хлестал по лицу и усложнял работу собакам. Впереди лежала долина Шип-Кэмп, а над ней высился главный рубеж маршрута – Чилкутский перевал.

Вдалеке сквозь снежные вихри можно было разглядеть веревки, тянущиеся вверх по крутому склону, почти вертикальному и очень гладкому. Казалось, держаться там просто не за что.

Снег облепил одежду, у каждой собаки по спине тянулась белая полоса. Пришлось остановить сани, чтобы стряхнуть снежную пирамиду, выросшую на мешках с припасами. Кларенс снял с головы шапку, аккуратно подняв ее над головой, как официант поднос. Потом опустил к груди, перевернул и несколько мгновений завороженно следил, как с нее валит снег.

Они потащились в долину. Там ровными рядами, образуя улицы, как в самом обычном городе, выстроились сотни палаток. Снаружи не было ни души. Вдруг прямо на них помчались две темные фигуры. На мгновение все опешили, но вскоре фигуры обрели форму, это какой-то мужчина гнался за мулом.

– Никто не переходил через перевал уже почти четыре недели, – прокричал мужчина в ответ на вопрос Кларенса. – Боюсь, вам придется подождать, пока не изменится эта дьявольская погода.

Мул побежал в обратную сторону, мужчина тоже повернул назад и на ходу добавил:

– Некоторые попытались, но уже через час возвратились. Такой ветер запросто сковырнет человека с утеса и зашвырнет прямо за облака.

Они проехали мимо другого призрачного силуэта, и тот указал Кларенсу на недавно освободившееся место: занимавшая его группа отчаялась и вернулась в Дайи, чтобы разбить лагерь там. Над ровным, пустым участком завывал ветер. Первым делом они вбили в снег колья. Затем развернули брезент и растянули его на шестах. Работали молча, кричать все равно не было смысла. Снег лупил что было мочи. К палатке подошел человек, умоляя дать ему еды, и они дали ему какие-то крохи. Потом кинули на снег сосновые ветви, собранные по пути, сверху – шкуры, широкие, как медведи, с которых их сняли. В центре палатки поставили жестяную печку, просунув длинный изогнутый хобот из скрепленных труб в отверстие в парусине. Элис развела огонь. Над головой по пологу палатки шелестел снег. Труба шаталась и громыхала. Ветер залетал внутрь, раскачивая палатку. Собак высвободили из упряжи и привязали к шесту. Фрэнк ушел и вернулся с двумя кабаньими головами, и собаки принялись рвать уши, рыла, маленькие прищуренные глаза, отчего по снегу разлетались красные брызги и розовые клочки мяса, похожие на гофрированную бумагу.

Буря не утихала весь день и на следующее утро тоже. Хмурое небо опустилось так низко, что казалось, будто все вокруг окутано дымом. Никто не знал, как надолго они здесь застряли, и Кларенс велел Элис экономить еду, а потом ворчал, получив только хлеб и бобы.

Ночью, пока Кларенс спал, Этель держалась за живот. Слезы текли по ее щекам и падали прямо на шкуры. Как бы она ни крепилась в течение дня, ей не удавалось до конца скрывать боль, от которой не помогали даже таблетки морфия. Не беспокойся, говорила она Элис, это пройдет. Элис даже не делала вид, что верит. Она, как и Кларенс, думала, что это непонятное кровотечение уже давно должно было прекратиться.

Третьего апреля, в Вербное воскресенье, они проснулись и увидели чистое голубое небо.

– Слава богу, – сказала Элис, – еще одного дня в этой палатке я бы не вынесла.

– Подумай, каково мне, – сказал Фрэнк. Он взял тарелку с бобами и недовольно поморщился. – Я сейчас должен столбить участки на пару с Генри, а вместо этого торчу здесь.

Вокруг них, в свете нового сияющего солнца, лагерь снимался с места. Путь через Чилкутский перевал наконец открылся, и все хотели оказаться в первых рядах. Элис собрала кухонную утварь и скатала шкуры. Она действовала быстро. Хорошо бы успеть подняться на перевал до полудня, думала она. Этель теперь двигалась заметно медленнее и осторожнее, и Элис попыталась сказать об этом Кларенсу, но того так захватила перемена планов, что он лишь отмахнулся и ответил, что ничего такого не замечает. Конечно, он ничего не замечал. Он хотел, чтобы его жена оставалась той же непобедимой Этель, которая прошла с ним по этому маршруту в девяносто шестом.