Старатели - Джаникян Ариэль

Но она ничего не сказала, и тогда он схватил ее за руку и потащил к палатке.

Как только они зашли под навес, он толкнул ее вперед. Она споткнулась, перед глазами мелькнула железная печка, и, падая, Элис ударилась щекой. Она подняла глаза. Кларенс не хотел, чтобы она поранилась, но ему не было ее жаль. Она дура. Самое смешное, что Элис была с ним согласна. Она чуть их всех не убила. Но вместе с тем ее захлестнула горечь, ведь будь Джим порядочным человеком, она бы не стала в нем сомневаться, а если бы Кларенс больше думал о страданиях Этель, ей не пришлось бы ее защищать.

Элис коснулась щеки рукой. Из царапины текла кровь. Место чувствительное, будет синяк.

– Сиди здесь, – велел Кларенс.

Он развернулся, и снег захрустел под его сапогами.

Элис била дрожь, стучали зубы. Палатка пустовала десять часов, внутри был ледяной холод. Передвигаясь на четвереньках, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня прижимает ее к земле, Элис подтащила к печке сложенный в углу хворост. Ей не у кого просить защиты. Но положение может измениться. Гнев затуманил ей разум. Одна палка, две палки, три палки, четыре. Медленно и спокойно закоченевшие руки собирали растопку для огня.

Через четыре дня они свернули палатки, собрали вещи и присоединились к веренице людей, взбиравшихся на Чилкут. Передовой отряд погиб под лавиной. Те, кто тогда не успел или побоялся оказаться впереди и должен был идти следом, теперь устало плелись по той же дороге.

Кларенс, Фрэнк и Джим тащили еду, инструменты и все остальное. Элис и Этель нужно было поднять на вершину только самих себя. Гора перед ними резко взмывала в небо. Ровная белая дорога в три тысячи футов от подножия до плато. И снова, как и тогда, когда она в первый раз увидела этот подъем, Элис подумала: мы не справимся. Но они с Этель пошли вместе с мужчинами.

Поднимались гуськом, держась за направляющий трос. Чувствовалось, как он дрожит от хватки множества рук. Меховая шуба Этель огромным бурым пятном маячила у Элис перед глазами. Они прошли всего двадцать футов, когда Этель сказала, что ей нужно передохнуть, и всем, кто шел сзади, пришлось остановиться.

На самом деле по маршруту тянулись два троса, один для подъема, другой для спуска, и вторым сегодня уже дважды пользовались те, кто возвращался за новой партией мешков. Элис боялась, что их заставят отойти с дороги и встать к тросу для спуска, – никто не мог позволить себе топтаться на месте.

– Милая, – сказала она, пока ее не опередили, – если тебе нужно вернуться, давай вернемся.

Но Этель лишь глубоко вдохнула, нашла в себе силы подняться и, скрючившись, продолжила идти вверх.

Это было совсем не похоже на триумфальное восхождение девяносто шестого, когда у Этель был собственный ледоруб и она не отставала от молодых мужчин. Теперь же, через силу поднявшись на ноги, она вскрикнула, но – как всегда стоически – заглушила звук широким меховым рукавом.

На последнем участке пути ветер исцарапал Элис лицо, разреженный воздух не давал толком дышать. Снежинки не кружились и не падали, а сгущались перед глазами, заслоняя все вокруг. Добравшись до вершины, Этель, собрав последние силы, перевалилась через каменный выступ. Элис, тяжело дыша, последовала за ней.

Здесь, на вершине Чилкута, проходила граница между Америкой и Канадой. На плато уже теснились те, кто их опередил, а снизу все время прибывали новые люди. Прежде чем спуститься в Канаду, нужно было пройти через таможню, и, опасаясь, что приток неподготовленных путешественников приведет к массовому голоду, Канада обязала каждого, кто хотел пересечь границу, доказать, что он располагает провиантом на год вперед. Берри поставили палатку рядом с палаткой таможенников, над которой развевались красно-синие флаги.

Джим стоял у входа. Он курил резную трубку в виде прыгающей рыбы и выпускал дым, пахнущий сахаром и древесной корой. В кармане у него лежала плата за перевал – немалая сумма. Еще до подъема Кларенс заплатил ему куда больше то го, что обычно платили носильщикам. Почему нет? Разве он не спас им жизнь?

Этель стала помогать Кларенсу разводить огонь, а Элис вернулась к заснеженному горному гребню, где, как они думали, Этель могла обронить перчатку.

Когда она вернулась, Джим, все еще стоявший у входа в палатку, искоса на нее посмотрел. Элис решила было, что настал момент сказать ему то, что она не сказала Кларенсу. Сказать: «Ты был прав». Но взгляд Джима остановил ее. Он и так уже над ней насмехается, зачем унижаться еще сильнее? Проходя в палатку, она врезалась в его плечо. Он словно бы ненароком отступил на полшага в сторону и загородил ей проход – так это выглядело в глазах кого-нибудь вроде Кларенса. Но и Элис, и Джим понимали, что это не случайность.

Она нажила себе врага, хотя совсем этого не хотела. И еще хуже были неотвязные вопросы: кто стоит ниже в иерархии? Джим или она сама? В Калифорнии Элис ответила бы, что Джим, а здесь все отчетливее ощущала, что это она оказалась на самом дне.

Полотнища полога сомкнулись у нее за спиной. В палатке было тепло, как в коконе. Пусть стенки и провисали под тяжестью все сыпавшего снега, но в железной пасти печки ярко горел огонь. Этель лежала, пристроив голову на колени Кларенсу, ее рука покоилась у него на бедре. С самого Сиэтла у них почти не было возможности поговорить с глазу на глаз, о чем-то другом и речи быть не могло – впрочем, учитывая здоровье Этель, сейчас, возможно, было не лучшее время для интимных прикосновений. Элис задержалась у входа, сбивая снег с ботинок. Кларенс шепнул что-то в волосы Этель, встал и протиснулся мимо Элис. В спину ударил порыв злобного ветра. Элис не много подождала, потом, чтобы не выстудить палатку, скрепила полог специально принесенными прищепками.

– Куда пошел Кларенс?

– Проверить шесты на второй палатке, – неохотно ответила Этель.

– Разумно. Один сильный порыв – и нас унесет прямо в небо.

Элис опустилась на корточки возле огня. Настроение было ужасное. Впереди долгие месяцы на севере, с людьми, которые совсем не рады ее компании. Она оставила Сельму ради большого приключения, но стоило ли оно того? Она села на измятую шкуру – туда, где сидел Кларенс. Пошевелила кочергой поленья. Пламя взметнулось, всполох резанул по глазам.

– Дома, – сказала Элис, – мы бы сейчас мыли с Дейзи посуду.

– Если ты скучаешь по Дейзи, значит, дела совсем плохи.

Элис постаралась рассмеяться.

– Элис, – сказала Этель, – объясни, откуда у тебя этот синяк.

– Я же говорила, ударилась о печку.

– Скажи, что Кларенс тут ни при чем.

Элис молчала.

– Он тоже мне прямо ничего не сказал, – печально проговорила Этель. – Если это он, я его убью.

Ветер ударил в стену палатки, парусина вздулась и хлопнула. Сестры уставились на матерчатую стенку, ожидая, что палатка вот-вот рухнет. Но палаточные опоры выдержали натиск ветра.

– Пожалуйста, давай просто забудем этот ужасный день, – попросила Элис. – Мало того, что погибло столько людей. Каждый раз, когда я вспоминаю то утро, мне хочется себя ударить. Я старалась убедить Кларенса пустить нас на перевал. Если бы он меня послушал, мы были бы заживо погребены под снегом.

– Ты ведь не проводник.

– Стоило сказать мне об этом раньше, прежде чем я выставила себя дурой.

Элис отложила кочергу, опустила подбородок на юбку, натянутую между коленями. Стук снежной крупы по крыше палатки напоминал о Сельме, с таким же звуком о стены их дома билась сухая грязь. Молчание. Потом – рука на плече. Но внутри у нее ничего не шевельнулось. Не было ни благодарности за сочувствие, ни даже ощущения сестринской близости. Ее пронзала горячая тоска, которая была сильнее нежности.

– Элис, не расстраивайся. Я не вынесу, если ты будешь несчастна.

Рука погладила ее заплетенные в косы волосы.

Я ее мучаю, вдруг поняла Элис. Моя боль становится ее болью.

– Я не позволю Кларенсу плохо с тобой обращаться, – сказала Этель.