Три раны - Санчес-Гарника Палома

И он снова дернулся от боли.

– Расслабься, я уже заканчиваю. Крепко тебе врезали, считай, раскроили все лицо.

– Ублюдки… – последовала новая вереница яростных ругательств и оскорблений, заставившая донью Брихиду перекреститься. – Я потерял сознание. А когда пришел в себя, то увидел, что очутился в пустой вонючей каморке. Меня держали там несколько часов без питья и еды…

Помогая мужу снять штаны, донья Брихида увидела, что он обмочился, но комментировать этого, разумеется, не стала.

– А почему тебя задержали, ты знаешь?

– Никто мне ничего так и не сказал. Но это точно были не штурмовики и не Гражданская гвардия. Просто какие-то вооруженные варвары.

– Как тебе удалось выбраться оттуда?

– Судя по всему, они выяснили, что я действительно врач, и сказали, что я могу отправляться домой и ждать там дальнейших указаний, – он повысил голос и отчаянно махнул рукой. – Дескать, они позаботятся поставить меня на службу Республике. Меня выкинули на улицу и отпустили у входа в метро, дав несколько сентимо на билет, – он понизил голос почти до неразличимого шепота, и донья Брихида вся обратилась в слух. – Ты и представить себе не можешь, какой стыд я пережил, возвращаясь домой, Луис, представить себе не можешь…

Его глаза налились слезами, но он сдержался, гордо поднял голову и засопел.

– У меня отобрали машину, одежду, украли часы и деньги.

Донья Брихида вздрогнула и прижала руку ко рту.

– Боже правый, и часы…

Никто не обратил на нее внимания. А дело было в том, что часы, которые ее муж носил в жилетном кармане, принадлежали ее деду, а после него – ее отцу. Утрата семейной реликвии отозвалась болью в ее душе.

– Что ж, Эусебио, так сегодня обстоят дела. Радуйся, что остался жив. Сейчас тебе нужно отдохнуть и забыть об этом неприятном эпизоде.

– Как только я смогу двигаться, я подам заявление на эту нахальную шайку.

– Ты ничего не сделаешь, Эусебио. Оставайся дома, не дергайся, приходи в себя и никуда не ходи. Я же сказал тебе утром, что ситуация с каждым часом становится хуже.

– Ты что, думаешь, что я оставлю это вот так? Моя машина и часы уж точно стоят того, чтобы потрудиться написать заявление в полицию. А мое достоинство, Луис, а? Мое достоинство! Как быть с ним? Сидеть сложа руки и ничего не предпринимать?

Луис де ла Торре повернулся к донье Брихиде, но та жестом дала понять, что не в силах переубедить своего мужа. Тогда он снова посмотрел на лежащего в кровати друга.

– Я поправил тебе нос, насколько это было возможно, что же до ребер, то им нужен покой, Эусебио. Думаю, что несколько дней постельного режима помогут тебе взглянуть на ситуацию по-другому.

– Про Исидро что-нибудь слышно? Сегодня утром я попытался дозвониться до Никасио Саласа, но он не взял трубку…

– Как раз перед тем, как позвонил твой сын Хуан, я разговаривал с Маргаритой. Она ничего не знает, – он на мгновение остановился, задумавшись. – Эусебио, будь поосторожнее с Никасио.

– Почему?

Тот странно скривился.

– Просто имей в виду, что с ним нужно быть осторожным. Я ему не доверяю, и тебе не следует.

Донья Брихида, побледнев, шагнула к кровати.

– С Исидро что-то случилось?

Луис хмуро обернулся.

– Его забрали сегодня утром прямо от дверей церкви, и с тех пор о нем ничего неизвестно.

– Боже мой, что с нами всеми будет?

Дон Эусебио проигнорировал стенания своей супруги.

– Зайди ко мне завтра после работы, расскажешь, как там дела в больнице.

Луис де ла Торре отрицательно покачал головой.

– Нет, Эусебио, завтра я в больницу не пойду. Марта уже складывает вещи, чтобы на рассвете уехать из Мадрида. Мы вернемся, когда все успокоится.

Дон Эусебио посмотрел на него со смесью возмущения и неверия.

– Я не позволю никому выгнать меня из моего дома, – презрительно сказал он.

Луис де ла Торре собрал свои медицинские инструменты и отошел от кровати, подойдя к ожидавшим его женщинам.

– Будьте очень осторожны.

Донья Брихида проводила друга мужа до дверей и попрощалась с ним. Потом вернулась к кровати, на которой восстанавливал силы дон Эусебио.

– Ты будешь подавать заявление? – спросила она, делая вид, что поправляет простыни.

– Ты же слышала, что сказал Луис?

– А машина? – взвилась она. – Святые небеса, она же была совсем новой! А часы? Неужели ты позволишь им оставить себе часы? Ты же знаешь, что это часы моего отца…

– Ты можешь умолкнуть и сделать так, чтобы я тебя не видел? Ты утомляешь меня своим присутствием.

Грубость застала донью Брихиду врасплох. Она резко выпрямилась, скрестив руки на животе, словно сведенном судорогой, вздернула подбородок и сжала губы, втягивая воздух и пытаясь сохранить давным-давно утраченное достоинство. Затем развернулась и направилась к двери.

– Тереса, пойдем, твоему отцу нужно немного отдохнуть.

Тереса вышла, давя в себе ярость, вызванную публичным унижением матери. Та никогда не спорила с мужем, позволяя ему делать все, что вздумается, а он обращался с ней как с собакой. Ее мать действительно звезд с неба не хватала, но Тересу приводило в ярость то презрение, с которым отец относился к ней и которое та принимала с жалким смирением.

Я впервые очутился в этом городе, которому должен был бы в полной мере подходить эпитет «спальный район», но увиденное мной говорило о том, что Мостолес живет полноценной жизнью. Следуя дорожным указателям, я направил машину в сторону судебного квартала, соседствовавшего, если верить Google, с мэрией и парковкой. Поставив автомобиль, я двинулся пешком в центр старого города – место, откуда село, где проживало чуть более трех тысяч жителей, разрослось в семидесятые годы во всех направлениях, превратившись в двухсоттысячный город. Согласно собранным мной сведениям, в тридцатые годы центром Мостолеса были часовня Пресвятой Девы Марии, церковь Вознесения Девы Марии и площади Аюнтамьенто и Прадильо. На последней располагался фонтан «Рыбы» – по всей видимости, тот, где семьдесят четыре года назад мои герои Андрес и Мерседес сделали свой семейный снимок. К моему удивлению, несмотря на все перемены в жизни города, фонтан вроде бы оставался на прежнем месте.

Сориентировавшись в хитросплетении улиц с помощью попавшейся мне на пути пары, я добрался до часовни. Спустился по крутому склону, усаженному по краям жидкой и неровной линией деревьев, и оказался в тени святого места. Вышел на перекресток. Посмотрел по сторонам и обнаружил справа малюсенькую площадь с аккуратными клумбами и отдельно стоящими деревцами. В центре ее располагался фонтан. Чтобы развеять последние сомнения, я спросил у проходившей мимо меня женщины, толкавшей перед собой коляску с ребенком:

– Это фонтан «Рыбы»?

– Да, сеньор, он самый.

Поблагодарив ее, я подошел к восьмиугольной чаше, в центре которой на гранитном пьедестале расположилась пара бронзовых рыб, плюющихся струями воды. Перешагнул через цепи, служившие условной оградой, едва доходившей мне до колена. Прикоснулся к каменному бортику и почувствовал, как меня захлестнуло странное чувство. Я закрыл глаза и попробовал отгородиться от окружающего шума, голосов, людского присутствия и гула моторов, чтобы перенестись в то воскресное утро июля 1936 года, когда Андрес и Мерседес на этом самом месте позировали перед стоявшим на треноге древним фотоаппаратом из тех, у которых фотограф на некоторое время исчезал под тканевым пологом, чтобы сфокусировать камеру и запечатлеть момент, лица, жесты.

– Улыбнитесь немного, вы слишком напряжены.

И Мерседес с Андресом улыбнулись, переглянулись и расслабились.

– Не двигайтесь… вот так, и-и-и…

Вспышка – и фотография готова. Они навсегда запечатлены в черном и белом на тонком листе плотной бумаги. Я задался вопросом, о чем думали эти люди в то роковое для испанской истории 19 июля. Судя по их спокойствию, они и не подозревали, что в тот самый момент началась жестокая война, которая навечно оставит свой отпечаток на каждом испанце. Я почувствовал глубокую симпатию к этой паре, захотел узнать и разделить (пусть хотя бы в воспоминаниях) их переживания и печали, которых, судя по лаконичным письмам Андреса, на долю супругов выпало немало, выяснить, сбылось ли его желание, о котором он писал в конце каждого из своих посланий: «Когда все это закончится, мы снова будем вместе, станем одной семьей и вернем нашу жизнь, жизнь, в которой мы были счастливы, были одним целым, пока чужая война не разлучила нас».