Три раны - Санчес-Гарника Палома

Стоя на том самом месте, где была сделана попавшая мне в руки фотография, где-то совсем недалеко от их дома, я думал о том, удалось ли им выжить, ходят ли где-то рядом их потомки, которым выпала совсем другая доля, нежели их родителям.

Вдруг ощущение чего-то чужеродного вырвало меня из моих раздумий. Я открыл глаза и почувствовал себя оглушенным, словно только что совершил путешествие во времени. На меня, невинно улыбаясь, смотрела какая-то девочка.

– Привет!

– Привет! – ответил я, не понимая, как себя вести.

– Тебе нравится этот фонтан?

– Да… конечно.

– Мне тоже, – она перегнулась через бортик, чтобы посмотреть в воду. – Жаль только, рыбок в нем нет. Раньше были.

– Вот как? Ты отсюда?

Она покачала головой.

– Я родилась в Бойро, рядом с часовней Сан-Рамон-де-Беало. Мой дом там.

– А… – ответил я немного растерянно.

Я оглянулся, пытаясь понять, неужели она пришла одна.

– Ты сама сюда пришла?

– Нет, с бабушкой.

От ее взгляда я почувствовал себя неловко. В ее глазах переплетались уверенность взрослого человека и детское любопытство, которое не видит преград на своем пути.

– Ты писатель?

Я удивленно посмотрел на нее.

– А что, это так заметно?

– Конечно, это видно по твоим глазам.

– Хм… не знал.

– А о чем ты пишешь?

– Этого по моим глазам не видно?

Девочка не ответила. Лишь отвела с лица прядь волос. И тут же все встало на свои места.

– Я тебя уже видел…

– Сегодня утром, – ответила она с улыбкой, – когда ты сидел за компьютером.

Я понял, почему она решила, что я писатель.

– Так значит, это ты была в том окне. Как странно, что мы снова встретились здесь. Как тебя зовут?

– Наталья.

– А меня – Эрнесто. Очень приятно, Наталья! Теперь я буду знать, как зовут глаза, которые я вижу по ту сторону стекла.

В то же мгновение девочка отвела взгляд.

– Мне пора. Пока.

И, не сказав больше ни слова, перепрыгнула через цепь и убежала.

Чуть поодаль ее ждала старушка. Она взяла девочку за руку, обе женщины посмотрели на меня и улыбнулись. Я подумал, что ее-то я и видел сегодня утром за стеклом рядом с моей маленькой соседкой. Прежде чем уйти, девочка еще раз обернулась и наградила меня удивительно взрослой улыбкой.

Я посмотрел на часы и увидел, что до назначенной встречи оставалось ровно десять минут.

Спустя несколько мгновений я уже был возле мэрии. Следуя указаниям служащего в окошке информации, поднялся на четвертый этаж в архив. На двери висела табличка: «Входите без стука». Я открыл дверь и вошел. За столом сидела женщина.

– Доброе утро! Я договаривался о встрече с архивариусом Кармен.

Женщина встала.

– Это я, – она любезно протянула мне руку. – Вы, я так понимаю, Эрнесто Сантамария, верно?

Она предложила мне сесть напротив. Ей было сорок с небольшим, короткая стрижка, маленькие, но очень живые и внимательные глаза, привыкшие тщательно оценивать все, что видят. Я уже говорил с ней по телефону. Задавшись целью разузнать что-нибудь об Андресе и Мерседес, я первым делом подумал об историческом архиве. Но она сразу предупредила меня, что у них нет сведений об отдельных лицах (даже кадастровых записей), потому что в октябре 1936 года, перед тем как националисты вошли в Мостолес, республиканцы уничтожили все документы.

– Какая жалость, – сказал я, услышав, что такая большая часть истории города была утрачена.

– Войны не только разрушают жизни и семьи, но и уничтожают прошлое, оставляя пробелы, которые невозможно заполнить. И Мостолес, к сожалению, не стал исключением из этого страшного правила.

Она говорила спокойно, без упрека, но с грустью, характерной для тех, кто хорошо сознает, сколь ценные материалы были утрачены.

– Это те люди, о которых я вам говорил, – я достал фотографию и показал ей. – Если не ошибаюсь, снимок был сделан у фонтана «Рыбы», из чего я сделал вывод, что речь идет о местных жителях.

– Да, это тот самый фонтан, он расположен здесь неподалеку.

– Я видел его по пути к вам.

Она молча разглядывала фотографию.

– Может быть, они жили здесь. В то время туризм был не в моде, да и фотографии делали не так, как сейчас, когда люди снимаются по любому поводу в каждом месте, куда их заносит судьба. Такие портреты – своего рода исторический документ.

– Думаю, то же самое станет и с нашими фотографиями лет через семьдесят.

Она улыбнулась, не отрывая взгляда от снимка.

– Одному Богу ведомо, что будут думать люди о наших фотографиях через семьдесят лет. Мы этого точно не узнаем.

Я перевернул портрет и прочитал надпись карандашом.

– Видите, фотография датирована днем начала войны. Он, скорее всего, вступил в ополчение и уехал из Мостолеса, потому что в период с сентября по октябрь 1936 года писал жене письма.

– Я уже сказала, что мало чем могу помочь, – она подняла взгляд и пристально посмотрела на меня. – Почему вы так заинтересовались ими? Это ваши родственники?

– Нет-нет. Все гораздо проще, ну или сложнее, как посмотреть. Я писатель и думаю, – я пожал плечами, чувствуя неловкость человека, который пытается объяснить что-то, чего сам не понимает, – что, возможно, было бы интересно рассказать их историю. Но пока все, что у меня есть, – это вот эта фотография и восемь малосодержательных писем.

– А почему бы вам не поговорить со здешними стариками, теми, кто родился и вырос в Мостолесе? Они наверняка смогут навести вас на след ваших героев, если, конечно, они отсюда.

– Тех, кто пережил войну, наверняка осталось немного.

Женщина понимающе улыбнулась.

– Хотя в это сложно поверить, еще тридцать лет назад Мостолес был крошечным городком, а в таких местах история всегда передается из уст в уста. Возможно, вы не найдете прямых свидетелей, но их дети и даже внуки слышали истории о войне от своих предков. Это единственное, что я могу вам посоветовать.

– Я не знаком ни с кем из местных жителей, родившихся в Мостолесе, я вообще никого здесь не знаю. И не понимаю, с чего начать.

Архивариус сплела пальцы, пристально глядя мне в глаза, оценивая, словно какой-нибудь исторический документ, прежде чем каталогизировать его и занести в архив. Затем взяла бумажку, написала на ней имя и телефон и протянула ее мне.

– Это телефон человека, который сможет вам помочь. Он врач в здешней поликлинике. Его отец и дед тоже всю жизнь проработали в этом городе врачами, причем единственными на весь город. Вот его имя и телефон. Позвоните ему и скажите, что вы от меня. Уверена, он с радостью поговорит с вами.

Я распрощался с архивариусом, поблагодарив ее за уделенное мне время, вышел, достал мобильный телефон и набрал написанный на бумажке номер. Мне ответил сильный и уверенный голос.

– Карлос Годино?

– Да, слушаю.

Я представился, сказал, от кого звоню, и попытался коротко объяснить ему, в чем мой интерес.

– Я мало что могу рассказать вам, почти что ничего. Мои родители умерли несколько лет назад, а из дедушек и бабушек жива только бабушка по отцовской линии, но она в войну была не в Мостолесе. Бедняжке уже очень много лет, и она начинает впадать в старческий маразм.

Я молчал, не зная, настаивать ли на встрече. Мой собеседник, должно быть, почувствовал это и великодушно сказал:

– Я освобожусь через полчаса. Если хотите, можем выпить кофе и поговорить.

Я согласился, хотя надежда разузнать еще хоть что-то была невелика. Взял такси до оговоренного места, поликлиники «Дос-де-Майо». На стойке информации попросил сообщить доктору Годино, что приехал. Подождал десять минут. К моей собеседнице-администратору подошел какой-то мужчина, та показала на меня, и он стремительным шагом направился в мою сторону. Приблизившись, он широко улыбнулся и протянул руку.

– Это вы мне звонили?

– Да. Меня зовут Эрнесто Сантамария.

Меня впечатлила сила его рукопожатия и вообще его внешний вид: высокий красавец, одетый в спортивного кроя куртку, белую рубашку, фирменные джинсы, обутый в безукоризненно начищенные туфли. Мы с ним были примерно ровесниками, но его волосы, в отличие от моих, и не думали редеть и седеть.