Влад вспомнил свои собственные слова, когда спрашивал у Миклие ещё в Сучаве про смерть своего отца, брата и нескольких бояр: "Ты попытался предотвратить хоть одну из смертей!?" Это казалось созвучно с тем, что теперь сказал Мане. Миклие не сумел предотвратить что-либо, потому что не был способен на самоотверженный поступок так же, как не был способен на предательство, а Мане — предатель и убийца! — по сравнению с этой размазнёй вызывал больше уважения. Да, он вызывал и ненависть, но вместе с тем уважение.
Влад, наконец, опустился на скамеечку возле стены и сказал:
— Присядь, честный предатель. Присядь и расскажи мне то, что я хочу знать.
Мане тяжело опустился на табурет. Пожилому боярину уже давно требовалось присесть, но он держался из гордости, и это Владу почему-то тоже понравилось.
— Что ты хочешь знать? — спросил боярин. — Спрашивай, и я отвечу, ничего не утаю.
— Ты ненавидел моего отца? Ненавидел, несмотря на его доброту к тебе?
— А если я скажу "да", ты решишь, что я гнуснейший из людей?
— Только гнусный человек отвечает ненавистью на добро, — сказал Влад. Он бы прокричал это, но помнил, что в трактире посреди ночи кричать не следует.
— Будь она проклята, эта доброта, — проскрипел Мане. — Тебе никогда не постичь, Влад, что чувствует человек недооценённый. Твой отец не верил, что я могу многое. Я получил своё место в совете так, как если б мне сделали одолжение, и в этом состояла несправедливость. Если б меня оценивали по способностям, я поднялся бы при твоём родителе гораздо выше. Однако меня не оценили. Твой отец проявил снисходительность и доброту, но всё во мне возмущалось этому. Когда тебя недооценивают и в то же время совершают благодеяние.... Тебе не постичь.
— Отчего же? — задумчиво произнёс Влад. — Вот это я как раз понимаю. Янош Гуньяди меня недооценивает. А однажды он, проявив милость, изгнал меня из Трансильвании, когда мог казнить. Владислав меня недооценивает. А ты, Мане Удрище, когда перестал меня недооценивать? Давно ли?
— С тех пор, как узнал, что ты приобрёл в Сучаве дом, — сказал Мане. — Я также узнал, что ты заранее набираешь бояр в совет, и мне стало ясно, что ты проявляешь выдержку и рассудительность, которых прежде не было. В прежнее время ты пытался решить всё наскоком и наконец понял, что с наскока ничего не делается. Как видно, с тех пор, как брашовяне и Янку преподали тебе урок, ты поумнел. Только глупец приехал бы в Брашов, надеясь нанять там войско и с помощью этой рати свергнуть Владислава.
— В Брашов я приезжал совсем не за этим, — возразил Влад. — Я не собирался нанимать войско.
— Да? — с сомнением спросил Мане. — А ведь это было бы очень похоже на тебя прежнего. Очередная безрассудная выходка, попытка решить всё быстро и с наскока.
— Ах, ты ещё и воспитываешь меня, — удивился Влад. — Предатель, который погубил моего отца, моего брата, а также Нана, то есть моего несостоявшегося тестя, указывает мне, как жить. Ты не просто советы мне даёшь. Ты ещё и поучаешь!
Последние слова в тишине ночи показались слишком громкими, поэтому Дракулов сын, запоздало спохватившись, решил помолчать.
— Не хочешь — не слушай, — буркнул Мане. — Но если бы ты оставался тем безрассудным юнцом, которым был, когда пришёл с турками в Тырговиште, я бы с тобой даже разговаривать не стал.
Дракулов сын удивлённо повёл бровью:
— А как же слова твоего сына Драгомира о том, что ты хочешь исправить вред, причинённый моей семье, и тем самым заслужить себе место в раю?
— Нет смысла помогать глупцу, — ответил Мане. — Всё равно ничего не выйдет. К примеру, твой отец был глупцом. Когда Янку задумал заменить его Владиславом, я не смог бы помочь твоему отцу, даже если б хотел.
— Ты не просто не помог, ты погубил моего отца, — Влад почувствовал, что сохранять спокойствие становится всё труднее, а ведь он обещал, когда увидит этого боярина-предателя воочию, не проявлять гнева. — Ты погубил его. Ты возглавил заговор.
— А знаешь, откуда я узнал, что Янку собирается прийти в Румынию с войском и свергнуть твоего отца с престола? — Мане снова усмехнулся.
Влад вспомнил своё давнее предположение, что боярин, наверное, узнал всё случайно от некоего трансильванского купца, приехавшего приобрести пчелиный воск или нечто другое, что производилось в Маневом поместье. Вот почему дальнейшие слова Мане оказалась для Влада неожиданными.
— Ещё давно, — сказал боярин, — когда твой отец только поссорился с Янку, я завёл себе в Брашове осведомителя, которому регулярно платил, чтобы узнавать новости из-за гор. Я надеялся выслужиться у твоего отца, сообщая ему новости, однако ничего не добился. Сведения, которые я сообщал на советах, не ценились. Да ты и сам это помнишь, ведь ты уже в отрочестве присутствовал на советах и сидел слева от родительского трона.
— Честно говоря, я не помню, что такого ценного ты сообщал, — сказал Влад.
Мане закусил губу, и даже при неверном свете свечи было видно, как он побагровел лицом.
Наконец, боярин совладал с собой и спросил:
— А ты помнишь, что Владислав — не первый проходимец, которого Янку сажал на румынский престол?
— Да, был ещё один, — согласился Влад. — Кажется, того проходимца, который заявлялся к нам до Владислава, называли просто Басараб. Отец прогнал Басараба с помощью войска, которое взял у султана. А затем мне и моему брату Раду пришлось отправиться в Турцию, потому что таким образом мой отец расплатился с султаном за услугу.
Мане Удрище слушал вполуха. Для него в этой истории было важно другое:
— А ты помнишь день, когда твой отец пришёл на совет и сообщил боярам, что получил сведения о Басарабе и о намерениях Янку? Ты ведь присутствовал на том совете.
— Да.
— Твой отец так и сказал, что, дескать, получил сведения, — продолжал Мане. — А ты знаешь, кто сообщил ему эти сведения?
— Кто?
— Я. Но твой отец даже не упомянул об этом. Должно быть, посчитал, что источник не важен, — боярин стал язвительным. — Вот так твой отец ценил мои услуги.
Влад, конечно, понял, к чему ведёт Мане, а боярин продолжал рассказывать:
— Прошло время. И я снова получил от своего осведомителя в Брашове похожие сведения. Я узнал, что Янку снова хочет посадить своего ставленника на румынский престол — на этот раз Владислава. И тогда я подумал...
— О предательстве? — докончил Дракулов сын.
— Нет, — ответил Мане. — Я лишь подумал, что всё повторяется. И я задумался, хочу ли этого. Я пригласил к себе Тудора для беседы и сообщил ему новость, которую получил из-за гор. Да, я решил сначала сообщить ему, а не прямо твоему отцу. Выслужиться я уже не надеялся...
Влад припомнил, как пытался на основе документов из канцелярии, а также слов старого писаря восстановить ход давних событий, и оказалось, что предположения в чём-то верны. Заговор действительно начался с того, что Мане пригласил Тудора в свой дом в Тырговиште, чтобы побеседовать.
— И твой брат Стоян присутствовал там? — спросил Влад.
— Да, — ответил Мане. — Откуда знаешь?
— Догадался.
— А ты умён, — похвалил боярин.
— Мне не нужна лесть предателя, мне нужна правда, — строго произнёс Влад. — Рассказывай, почему именно Тудора вы со Стояном позвали.
— Тудор занимал первое место в совете твоего отца. Если бы Тудор согласился пойти против твоего отца, это означало бы, что согласится большинство бояр, — ответил Мане.
Влад ненадолго задумался, пытаясь сложить в голове последовательность из обрывочных сведений, сложить не сумел и потому спросил:
— А как случилось, что именно ты оказался на первом месте в совете Владислава? Почему не Тудор, если бояре пошли бы за ним?
— Потому что я оказался смелее, чем он. Мы решили договориться с Янку и отправили ему письмо, но на письме была лишь моя печать. В письме было сказано, что я не один, но я единственный обратился к Янку открыто, поэтому и стал первым в совете у Владислава, ставленника Янку. Ведь Янку, когда сам прибыл в Тырговиште, говорил со мной. Именно со мной! А Тудора он и не знал. Янку не смотрел, кто был первый в совете у твоего отца. Янку просто указал на меня Владиславу и назвал меня своим верным слугой. Просто потому, что в конце письма, которое Янку получил ещё до того, как отправился в поход на Тырговиште, стояло моё имя и моя печать. Так я стал первым.
