Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Брук Тимоти

Вот о чем говорит с нами «Географ». И неудивительно, что картина вызывает особое настроение, не совпадающее со впечатлениями от других работ Вермеера. Характерно, что художник выстраивает полотно вокруг фигуры, поглощенной своими занятиями и не позирующей перед зрителем. Тем не менее здесь нет ощущения интимности, присущего другим картинам. Нас тянет к географу, который замер в задумчивости, точно так же, как нас тянет к девушке, читающей письмо, однако мы не проникаем на более глубокий уровень размышлений. Возможно, с «Географом» (и сопутствующим ему «Астрономом») Вермеер намеревался перейти к новой тематике, но ему еще не удалось превратить интеллектуальную драму в эмоциональное переживание для зрителя. Страсть к познанию мира через составление географической карты не столь притягательна для зрителей или художника, как страсть к познанию другого человека через любовь. Возможно, заказчик картин хотел видеть в них отражение новой жажды научных знаний, что для Вермеера служило недостаточной мотивацией. А может, сам заказчик и позировал — наиболее вероятное предположение, что это был делфтский торговец тканями, землемер и эрудит Антони ван Левенгук.

Фамилия Левенгук подсказывает и его адрес: «на углу у Львиных ворот» — у тех, что справа от ворот, изображенных на картине «Вид Делфта». Он прославился своими экспериментами с линзами, благодаря которым его считают отцом микробиологии. Никаких документальных подтверждений прямой связи Вермеера и Левенгука не сохранилось, однако косвенные свидетельства их дружбы убедительны. Того факта, что эти двое родились в один и тот же месяц, жили в одной части города и имели общих друзей, возможно, недостаточно, чтобы убедить скептиков. Но Левенгук сыграл важную роль после смерти Вермеера. Вермеер умер, когда его дела как художника и продавца картин находились в плачевном состоянии. Спустя дна месяца его вдове Катарине пришлось подать заявление о банкротстве, и тогда городские старейшины назначили Левенгука управляющим имуществом Вермеера. Судя по более позднему портрету, мужчина, отодвинувший турецкий ковер на столе и склонившийся над каргой с циркулем в руке, и есть Левенгук. Даже если и не так, Левенгук был по природе своей именно таким человеком, какого прославляет картина.

Приметы большого мира угадываются повсюду. Документ, который географ разложил перед собой, детально не опознается, но это явно карта. Справа от него под окном небрежно свернута морская карта на пергаменте. На полу позади него лежат еще две свернутые карты. На задней стене висит морская карта побережий Европы — это становится очевидно, как только вы замечаете, что верхняя часть карты указывает на запад, а не на север. Оригинал этой мореходной карты не найден, но она похожа на ту, что составил Виллем Блау, картограф и издатель из Амстердама, выпустивший в том числе и карту, которая появляется на задней стене комнаты на картине «Офицер и смеющаяся девушка». Глобус буквально венчает всю композицию. Это модель работы Хендрика Хондиуса 1618 года, созданная по образцу, впервые изготовленному его отцом Йодокусом в 1600 году.

Вермеер изображает глобус Хондиуса достаточно детально, чтобы показать Oceanus Orientalis, как его называет Хондиус, Восточный океан, который нам сегодня известен как Индийский. Путь через этот океан был большим испытанием для голландских мореплавателей в первые годы XVII века. Португальский маршрут в Юго-Восточную Азию огибал мыс Доброй Надежды и поднимался выше, мимо Мадагаскара, следуя дугой вдоль береговой линии. Этот маршрут имел преимущество в виде доступных берегов и мест высадки на сушу, но его затрудняли неблагоприятные течения и ветры, и находился он под контролем португальцев, пусть и неплотным. В 1610 году голландские мореплаватели открыли другой маршрут. Он предполагал отклонение вниз от мыса до 40 градуса южной широты, где можно было поймать в паруса западные ветры, которые вместе с течением Западных ветров могли ускорить продвижение судна в южной части Индий ского океана, а затем благодаря юго-восточным пассатам достигнуть Явы, минуя Индостан. Таким образом, путь к Островам пряностей сокращался на несколько месяцев.

Картуш (орнаментальный свиток с надписью, который многие картографы того времени использовали для заполнения пустых областей карты) в нижней части глобуса на картине неразборчив, но его можно прочитать на сохранившейся копии глобуса. В нем Хондиус дал краткое пояснение, почему этот глобус отличается от версии, созданной в 1600 году. «Поскольку изо дня в день отправляются экспедиции во все уголки мира, благодаря чему их местоположение четко просматривается и документируется, я надеюсь, что никому не покажется странным, что это описание очень отличается от других, ранее опубликованных нами». Затем Хондиус обращается к энтузиастам-любителям, которые играли значительную роль в обобщении этих знаний. «Мы просим доброжелательного читателя, чтобы он, если добудет более полные знания о каком-либо месте, охотно поделился ими с нами ради возрастания общественного блага». Увеличение общественного блага, конечно, подразумевало и рост продаж, но в то время никто не возражал против такой связи, если ее результат обнадеживал. Люди открывали новый мир, и знание о нем доставалось дорого, тем более что одной из ощутимых издержек невежества могло стать кораблекрушение.

Испанский священник-иезуит Адриано де лас Кортес испытал на себе последствия далеко не «полного знания» Южно-Китайского моря, когда утром 16 февраля 1625 года корабль Nossa Senhora da Guia («Носса-Сеньора-да-Гия», «Богоматерь Путеводная») выбросило на скалы у китайского побережья. Португальское судно следовало из Манилы, испанской колонии на Филиппинах, в португальскую колонию Макао в устье Жемчужной реки. Оно вышло из Манилы тремя неделями ранее, обогнуло западную часть острова Лусон и направилось на запад, через Южно-Китайское море в Китай. На третий день в открытом море опустился холодный туман, и одно попало в штиль. Штурману следовало иметь при себе карты, необходимые для успешного перехода из Манилы в Макао, но карты оказались не полезнее ориентирования по солнцу и звездам. Сочетание тумана, штиля и дрейфа поставило штурмана в затруднительное положение. Прикинуть приблизительное расстояние от экватора было не так уж сложно, несовершенно невозможно установить, в какой точке между востоком и западом находится корабль (приборы для определения долготы в море появились только через полтора столетия). Спустя два дня снова поднялся ветер, но вскоре превратился в такой сильный шторм, что корабль отнесло еще дальше от курса. Штурман не мог определить местоположение корабля, и ему ничего не оставалось, кроме как дожидаться, пока в поле зрения не появится земля, и уже тогда попытаться сориентироваться по профилю береговой линии.

За два часа до рассвета 16 февраля шторм неожиданно пригнал судно к побережью Китая. Место не значилось на карте, и никто из экипажа о нем не слышал. Только позже выжившие узнали, что судно село на мель в 350 километрах к северо-востоку от Макао, пункта назначения. Корабль потерпел крушение на мелководье, так что большинство из двухсот с лишним человек, находившихся на борту, смогли добраться до берега. Только пятнадцати не повезло: нескольким матросам, рабам (включая одну рабыню), тагалам из Манилы, двум испанцам и японскому мальчику.

Жители близлежащей рыбацкой деревни высыпали на берег, чтобы поглазеть на скопище чужеземцев, и расступились, когда те выходили из волн. Местные, возможно, никогда раньше не видели иностранцев близко, поскольку эта часть побережья находилась в стороне от двух основных морских торговых путей: из Макао в Японию и на Филиппины из Мун-Харбора (ныне Амой), которые лежали в двухстах километрах в противоположном направлении от Макао. Впрочем, рыбаки знали, что в этих водах ходят иностранные суда. Они наверняка слышали о португальцах в Макао (в официальном китайском дискурсе маканские чужеземцы назывались аойи) и полагали, что от этих чужаков вряд ли стоит ждать нападения. Кого они на самом деле опасались, так это вокоу, или карликовых пиратов (как в просторечии называли японцев), и ужасных хунмао, или рыжеволосых (так окрестили голландцев). В течение столетия карликовые пираты совершали набеги на побережье в ответ на введенный китайским правительством в 1525 году запрет на морскую торговлю с Японией. Их боялись как искусно владеющих мечом. Местные хорошо помнили историю о дюжине вооруженных мечами японцев, которым удалось убить триста китайских ополченцев, посланных против них. Рыжеволосые вызывали еще больший страх. Голландцы промышляли на этом побережье только в последние два-три года, но за ними быстро закрепилась репутация людей жестоких и опасных. Данное им прозвище объясняет, что особенно поразило китайцев, когда они впервые увидели голландцев. Для китайцев обычный цвет волос — черный. Поскольку португальцы, как правило, тоже были темноволосыми, их находили скорее уродливыми, чем странными. Чего нельзя сказать о голландцах, чьи светлые и рыжеватые волосы вызывали шок у китайцев. Любого человека такой масти китайцы считали рыжеволосым и, стало быть, голландцем, а потому опасным.