Три раны - Санчес-Гарника Палома

Глубоко вздохнув, Тереса посмотрела на улицу через открытое окно. Увидела людей в синих комбинезонах, и ее сразу же охватило глубокое отчаяние: девушка снова вспомнила о тревожном отсутствии ее брата Марио.

Бабушка Карлоса Годино жила в каких-то пятидесяти метрах от фонтана «Рыбы». Ее квартира располагалась на втором этаже. Дверь нам открыла смуглокожая девушка лет тридцати, неотлучно находившаяся при пожилой женщине.

– Привет, Дорис. Она в гостиной?

– Да, ждет вас, – широко улыбнувшись, ответила сиделка с мягким карибским акцентом.

Мы с Карлосом двинулись вперед по узкому коридорчику, а Дорис нырнула на кухню, откуда доносился приятный запах свежесваренного кофе. Как и говорил Карлос Годино, его бабушка сидела в кресле у большого окна, выходившего на площадь Прадильо и проспект Конститусьон. Комнатка была крошечной, почти без мебели: стол с угольной грелкой [12], накрытый толстой шерстяной скатертью, под которой старушка прятала ноги, четыре стула и маленькая полка, на которой стояли фотографии со свадеб и крещений и какие-то памятные сувениры. Кроме того, в разных точках расставили комнатные растения, что придавало помещению дополнительный уют. Светлые занавески были раздвинуты, чтобы видеть, что происходит на улице.

– Бабуля, привет! Вот писатель, о котором я тебе вчера говорил.

– Здравствуй, мой хороший! – старушка с радостной улыбкой подставила внуку щеку для поцелуя.

– Очень приятно познакомиться, сеньора, спасибо, что согласились поговорить со мной.

– Благодарить не за что, я люблю гостей: слишком уж много времени провожу одна, а бедняжке Дорис я уже до чертиков надоела.

– Что вы такое говорите! – вступила в разговор сиделка, появившаяся в этот момент на пороге: на подносе стоял кофейник и три чашки. – Вы же знаете, что я вас очень люблю, мы все время разговариваем про жизнь и все такое, ведь правда?

– Дорис, мне кофе не наливай, я ухожу.

– Ты не останешься?

– Нет, бабушка, мне еще забирать Карлитоса из школы, у Анны сегодня много работы.

– Вот видите, – обратилась она ко мне, – вечно у них не остается времени на бедную старушку.

– Ладно, бабуля, не наговаривай, ты же знаешь, что я всегда прихожу, как только выдается минутка. Эрнесто, присаживайтесь. Его зовут Эрнесто, – сообщил Карлос старушке, пока я с опаской садился на свое место.

– Да поняла я, поняла. Давай, иди уже, не хватало еще, чтобы мальчик вышел из школы и не увидел никого из родителей.

Карлос подошел к бабушке и нежно погладил ее по щеке.

– Учтите, она как старый кинопроектор. Стоит его завести, и он не остановится, пока не кончится лента. И не говорите потом, что я вас не предупреждал.

– Не беспокойтесь. Я буду рад выслушать все, что она расскажет.

– Если увидите, что ее понесло куда-то не туда, бросайте все и бегите.

– Ладно, бездельник, отправляйся за моим правнуком и не забудь привести его ко мне, это всегда такая радость.

– Я ухожу, – он протянул мне руку, и я поднялся, чтобы ее пожать. – Надеюсь, вы оба с пользой проведете время. Будете еще в Мостолесе – звоните, выпьем кофе. Договорились?

– Конечно, и еще раз большое спасибо…

– Не за что. Бабушка довольна, и это главное.

Поцеловав старушку в лоб, он вышел, сопровождаемый Дорис.

– Он хороший внук, но у молодежи всегда столько работы, что времени больше ни на что не остается. Ума не приложу, зачем им столько денег: на новую машину, на новый дом, на путешествия, на мобильные телефоны… Представляете, моему правнуку всего пять, а они уже хотят купить ему телефон!

– Век высоких технологий, – вставил я, не понимая, что тут можно ответить.

– Ну не знаю. Раньше у нас всего этого не было, и мы жили себе преспокойненько. А сейчас отними у них машину или мобильный телефон, они же с ума сойдут!

– В чем-то вы правы, но каждому из нас достается свое время с его достоинствами и недостатками.

– Пожалуй, что да. На долю людей моего возраста выпало много всякого, в том числе плохого, поэтому мы легко довольствуемся малым. Чем больше у тебя всего, тем сильнее ты к этому привязываешься, а это плохо.

Я глупо улыбнулся. В чем-то она, конечно, права, но то, о чем она говорила, никак не было связано с потребностями людей в ее и в мое время.

Я услышал, как закрылась входная дверь и как Дорис идет к нам по коридору. Войдя, она налила нам кофе, без умолку разговаривая со старушкой, как с малым ребенком. Закончив, она поставила кофейник на поднос.

– Хеновева, если вам что-то понадобится, я у себя.

– Спасибо, Дорис, у нас все есть. Закрой дверь, чтобы не выпускать тепло.

Я отхлебнул кофе, рассматривая поверх чашки женщину, которая была знакома с людьми, запечатленными на моей фотографии. Хеновева производила впечатление милой старушки: сама – маленькая и хрупкая, как фарфоровая статуэтка, белая полупрозрачная кожа изборождена морщинами прожитых лет, седые волосы приглажены, глаза темные, как вода. Ее движения были медленными и неторопливыми, чувствовалось, что в ее жизни уже нет места спешке. Голос казался приятным, но немного дребезжащим, словно поизносившимся.

– Так значит, вы писатель.

– Пытаюсь им быть.

– А что вы пишете?

– То, что могу, – ответил я немного смущенно. – Прежде всего прозу, но экспериментировал и с поэзией, вот только поэт из меня никудышный.

Хеновева легонько качнула головой и чуть приподняла брови.

Я решил, что пора показать ей фотографию.

– Хеновева, ваш внук сказал мне, что вы знали эту пару.

Прежде чем посмотреть на снимок, она взяла со стола простенький очечник, достала старые очки в пластиковой оправе и нацепила на нос. Ее костлявые бугристые руки со старческими пятнами немного подрагивали. Закончив приготовления, Хеновева забрала у меня из рук фотографию и стала рассматривать ее, чуть вздернув подбородок.

– Она сделана у фонтана «Рыбы» 19 июля 1936 года.

Ее глаза блуждали по лабиринту воспоминаний.

– Вы знали этих людей? – настойчиво повторил я.

– Конечно. Я отлично помню это платье Мерседес и тот день. Тогда никто не понимал, что в то воскресенье началась война. Времена были плохие, – она ненадолго замолкла, затем подняла глаза от фотографии и спросила:

– Откуда она у вас?

На этот раз я не видел причин скрывать, как ко мне попала эта фотография.

Слушая меня, она не отрывала глаз от снимка.

– Какая жалость, что такой прекрасный портрет окончил свои дни на блошином рынке. Это так… Не знаю, так неправильно. Сегодня люди снимают на фотоаппарат все подряд, по поводу и без повода. Миллион фотографий просто так. У меня набралась большая коллекция фотографий моих внуков и правнуков с самого момента их появления на свет: дни рождения, как они купаются в бассейне, как бегают по пляжу, как катаются на велосипеде. По снимку на любой случай. В наши времена фотография была сокровищем. От моего детства осталось полдюжины фотопортретов, а от родителей – вообще только одна фотография, сделанная на мое первое причастие. – Я кивнул, подтверждая ее правоту, но ничего не сказал, терпеливо выжидая, пока она скажет что-нибудь еще о людях на портрете. – Мерседес здесь уже несколько месяцев как в положении, хотя этого почти не видно. Мой отец был тем, кто подтвердил ее беременность. Вы и представить себе не можете, как они радовались, особенно бедняжка Николаса после всех тех горестей, что выпали на ее долю.

Я достал блокнот и спросил, можно ли мне записывать ее слова.

– Конечно. Делайте, как вам нужно. Хотя то, что я могу рассказать, вряд ли стоит испорченной бумаги.

– Уверен, что это не так, мне важно все, что вы сможете вспомнить об этой паре.

– Ну, если так, записывайте сколько угодно.

– Так значит, Мерседес в июле тридцать шестого была беременна?

– Да, но ребенок родился мертвым.

– Вот как, – озадаченно вставил я. Сделал пометку и одновременно спросил: – А эта Николаса, кто она?