Три раны - Санчес-Гарника Палома

– Мать Мерседес, – сухо ответила она, словно удивленная моим невежеством. Затем снова зацепилась взглядом за фотографию и мягко улыбнулась, подхваченная волнами памяти. – Они поженились за несколько месяцев до этого, на Рождество. Свадьба была очень красивая – простая, но очень красивая. Я хорошо помню, что день был морозный, но солнечный. Мерседес выглядела потрясающе, она вообще была красавицей, да и Андрес был видным парнем.

– На фотографии это заметно.

– Они жили в доме у Николасы, рядом с моими родителями. Мой отец был врачом Мостолеса, единственным на все село. Он знал все болячки каждого из жителей и помнил их безо всякого компьютера. Тогда Мостолес был крошечным, чуть больше тысячи жителей, не то, что сегодня. Дом, в котором я родилась, стоял прямо на этом месте, – Хеновева ткнула пальцем в пол. – Его снесли, чтобы построить новый квартал, а мне дали вот эту квартиру. Мы с мужем тогда жили в собственном доме здесь неподалеку, вверх по этой улице. Тот дом тоже недавно снесли под очередную новостройку. Там я вырастила своих пятерых детей и прожила в его стенах сорок лет, – она устало вздохнула, погруженная в свои мысли, – но потом овдовела, дети все переженились, и мне не хотелось сидеть одной в огромном доме, набитом воспоминаниями. И вот я перебралась в эту квартирку. Здесь веселее и уютнее.

Она говорила с горечью человека, смирившегося с неотвратимой поступью времени и одиночеством ожидания заранее известного конца.

– То есть вы были соседями Мерседес и Андреса.

– Жили дверь в дверь, сеньор.

– Выходит, Мерседес и Андрес жили на этой самой улице, так?

– И Николаса тоже, – кивнула она. – Сейчас она называется Ситио-де-Сарагоса, это все штучки нынешнего мэра, но до того, сколько я себя помню, это была улица Иглесиа [13]. Некоторые назвали ее Иглесиас [14], потому что, не знаю, обратили ли вы внимание, она соединяет часовню и церковь.

– Значит, вот эта улица раньше называлась Иглесиа? – переспросил я, торопливо записывая информацию, чтобы убедиться, что не ослышался.

– Там, где вы сегодня вошли в подъезд, был вход в дом моих родителей, а дальше, в сторону церкви, – окно и входная дверь дома Николасы.

– Хеновева, а как звали ваших родителей?

– Отца – Онорио Торрехон, мать – Элоиса Гарсиа. Николаса и моя мать очень дружили и все время проводили вместе. Николаса ходила к нам убираться, чтобы заработать пару монет. Нужно было на что-то жить. Хорошая женщина, только с мужем и сыном ей не повезло.

– Почему? Как не повезло?

– Оба умерли. Сначала муж, потом сын. Я их не знала. Николаса и Мерседес остались одни, – она поджала губы и покачала головой. – Моя мать всегда говорила, что им приходится много работать, чтобы сводить концы с концами. Сами подумайте, две женщины, одни, в такое время. Им через многое пришлось пройти, очень многое…

– А что было дальше с Андресом и Мерседес?

Она подняла брови и пожала плечами.

– Его забрали вскоре после того, как началась война.

– Вместе с братом Клементе?

– Так вы и про Клементе знаете?

– Честно говоря, очень немного. К фотографии прилагалось несколько писем, написанных Андресом Мерседес между сентябрем и октябрем 1936 года. В них он каждый раз упоминает Клементе, говоря, что с ним все в порядке, но больше ничего не сообщает.

– Несколько писем? Я про них ничего не знала.

И она умолкла, уставившись в какую-то точку, уйдя в себя, словно мое присутствие перестало ее интересовать.

– Хеновева, вы сказали, что Андреса забрали. Кто это сделал?

– Красные, – уверенно ответила она. – Они с братом работали в поле, их посадили в грузовик и забрали. Все говорили, что это проделки Мериноса, что он точил на них зуб, особенно на Андреса. Мать рассказывала, что он завидовал ему, потому что пытался добиться руки Мерседес, но та сразу полюбила Андреса и не обращала на Мериноса никакого внимания.

– А вы можете еще что-то рассказать об этом Мериносе?

– Ой, это был очень дурной человек, уж поверьте. Я помню тот день, когда он ворвался в наш дом, чтобы отобрать папину машину. Вы и представить себе не можете, сколько в нем было злобы, как он ругался, как кричал. Как я перепугалась, когда они схватили отца и выволокли его наружу, словно куклу. Есть вещи, которые невозможно забыть… Так поступить с моим отцом… Вы себе не представляете. Меринос был негодяем, точно говорю, дурным человеком. После войны его расстреляли. И никто по нему не сокрушался. Многие хотели с ним поквитаться.

Она замолчала, и я воспользовался этой возможностью, чтобы максимально понятным почерком записать сказанное.

– А вы помните, когда именно забрали двух братьев?

– Где-то после дня Вознесения Девы Марии. В том году праздника не было: ни гуляний, ни службы, ничего. Мама приготовила лимонад, язычки из слоеного теста и собрала семью и самых близких друзей. Все очень боялись. Меня не выпускали поиграть даже перед домом. Много всякого происходило. Людей убивали, увозили посреди ночи и потом находили в горах Серро-де-лас-Ньевес с простреленной головой. Моего отца несколько раз вызывали на опознание убитых, а потом он шел к семьям погибших, чтобы сообщить им печальные новости. Я до сих пор помню его лицо, когда он возвращался домой. Вы не представляете себе, какая тоска, какая боль отражались на нем. Страшные были дни.

– А что Мерседес?

– Ой, – и она взмахнула костлявой рукой, словно подгоняя свой рассказ, – бедняжка плакала целыми днями. Им с Николасой пришлось прятаться в доме дяди Маноло, потому что Меринос хотел увезти и ее.

– Они прожили войну в Мостолесе?

– Нет, здесь осталось всего несколько человек, остальных эвакуировали в тыл перед приходом националистов.

– То есть Мерседес с матерью уехали из Мостолеса?

– Да, и гораздо раньше остальных. Вскоре после того, как арестовали Андреса, мы вывели их тайком из дома. Я же говорю, все очень боялись. Многим приходилось прятаться в погребе или перебираться из дома в дом по ночам. А потом двоюродный брат моего отца увез их на своей повозке, чтобы Мерседес не пришлось идти пешком. Тогда-то я и видела их в последний раз.

– Они больше не вернулись?

– Нет, сеньор.

– Они умерли?

– Николасу застрелили пособники националистов в очереди на одной из мадридских улиц. О Мерседес никто больше ничего не слышал, по крайней мере, я, поэтому не знаю, жива она или мертва. Никто никогда не говорил, что с ней случилось и почему она не вернулась назад.

Я смотрел на нее, и в моем взгляде смешивались радость новых открытий и горечь оттого, что нить повествования внезапно оборвалась.

– А вы знаете, куда именно они уехали из Мостолеса?

– У отца был знакомый врач в Мадриде, и, кажется, он приютил их у себя. По крайней мере, я помню, как отец пытался дозвониться ему по телефону. Связь тогда работала из рук вон плохо, и мать весь день просидела у телефона, чтобы не пропустить ответный звонок телефонистки.

– А имени этого врача вы не помните?

Она снова отрицательно покачала головой.

– Он работал в больнице Принсеса. Это все, что я знаю.

Я внимательно просмотрел свои записи.

– Хеновева, вы упоминали некоего Маноло, кто это?

– Дядя Маноло? Брат матери Андреса и Клементе, Чернявых, как их все называли. Он был одним из немногих, кто остался в селе, когда нас всех эвакуировали. Прятался в погребе до прихода националистов. С ним осталась его сестра, мать Андреса. Ее так и не смогли переубедить, хотя эвакуация была обязательной, остаться было нельзя, запрещено приказом. Говорили, что африканцы вырезают все живое на своем пути. Но она все равно спряталась вместе с братом и отказалась уезжать из Мостолеса, – мягкий голос старушки порой снижался до шепота, порой усиливался, словно качаясь на волнах ее хрупкой памяти. – Все говорила, что должна остаться, на случай если вернутся ее ребятишки. Бедняжка умерла от горя еще до того, как закончилась война.