– Утта, погоди. Не дуйся, – окликнул он девицу, когда та выходила из погреба. – Ты ведь хотела, чтобы я рассказал тебе про узника Соломоновой башни?
– Да. А теперь не хочу, – собирательница сплетен повернулась к Джулиано спиной, поставила корзину с продуктами подальше от него и начала деловито вешать замок на дверь.
– Но всё же послушай. Его Светлость похож на большую хищную птицу…
Девица молчала.
– Неужели тебе не любопытно? – не отставал флорентиец, начав торопливо рассказывать, как ходил в крепость, говорил с комендантом и посещал башню, однако Утта после этих слов хоть и перестала дуться, но приветливой всё равно не сделалась.
– Получается, зря я к тебе обратилась, – разочарованно протянула красавица. – То, что ты мне поведал, я уже знаю. Где держат узника, знаю. То, что этот изверг враждует с кастеляном, знаю. Вражда у них давняя. Отчего злоба на короля – тоже понятно.
Даже история, слышанная от корабельщиков, про купца и сто шестьдесят украденных дукатов, не была оценена:
– Наверное, выдумки это.
– Утта, ну сжалься надо мной! – взмолился флорентиец, следуя за красавицей, когда она, взяв корзину, неспешно направилась к дому. – Я дурак и вёл себя не лучшим образом. Но это всё от моей безмерной жажды, которую можешь утолить только ты одна.
– В воду прыгать не пробовал? И напьёшься, и охладишься, – усмехнулась Утта, как раз проходя мимо колодца.
– Тебе бы всё смеяться, а мне не до смеха. Ну, неужели нет никакого способа вернуть твоё доверие?
– А с чего ты взял, что оно было? Знаем мы вас, заезжих!
– Ну, поверь мне, а я в свою очередь обещаю вести себя так, чтобы не заслужить больше ни одного упрёка. Перестань избегать меня и обходить за милю! – флорентиец попытался взять девушку за локоть, но та резко повернулась, не давая сделать этого.
– Вот что, – вдруг сказала девица. – Если хочешь заслужить моё прощение, тогда узнай, что стало с тем вороном, которого узник изловил, а затем ощипал и держал у себя в башне как ручную птицу почти полгода. Если узнаешь, тогда я прощу тебя и, возможно, даже отблагодарю…
– О!
– Но только ты не узнаешь. Узник скажет тебе ту же ложь, которую говорит остальным. Скажет, что ворон улетел. А я думаю, что этот ворон был казнён страшной казнью. Ну, что? Возьмёшься?
Джулиано начал думать, что это похоже на шутку, но согласился.
– А какая награда мне будет? – спросил он. – Одного лишь прощения за такие сведения явно маловато.
– Сперва вызнай, а после торгуйся.
IV
Когда ученик придворного живописца пришёл в Соломонову башню уже вместе с учителем, заключённый встретил гостей спокойно. Джулиано, сравнивая сегодняшнее и вчерашнее поведение Дракулы, даже удивился, насколько мудр оказался комендант, предложивший нанести в башню лишний визит. Если б кузен Его Величества только сегодня узнал, что помилования не ожидается, то, несомненно, вылил бы всё своё раздражение на престарелого живописца. Однако благодаря кастеляну этого не случилось, и теперь Его Светлость просто сидел в резном кресле возле стола и без всякой злобы разглядывал пришедшего старика, который в свою очередь разглядывал свою модель.
Джулиано по указанию учителя растворил рамы обоих окон в комнате, и сразу стало светлее. Сделалось заметно то, чего не было видно раньше. Например, дорожки, протоптанные по коврам и дававшие ясное представление, как узник чаще всего передвигался по своей темнице – от кровати до окна, смотревшего на реку, от окна к столу и от стола к кровати. Среди других вытертостей этот треугольник особенно бросался в глаза, а вычерчивался он явно не один год.
Конечно же, за время, что Дракула провёл в заточении, обстановка в комнате обновлялась и ковры – тоже, но всё говорило о том, что король Матьяш выделяет мало денег на содержание кузена. Подумав об этом, Джулиано вздохнул, но сразу напомнил себе, что преступление Его Светлости велико, и потому королю не следует расточать средства на этого злодея – ни на обстановку в его тюрьме, ни на одежду.
О знатности заключённого напоминало очень немногое – например, щегольские сапоги из светлой кожи с тисненым узором. В таких сапогах не станешь ходить по грязи и не отправишься в дальнюю дорогу, потому что на них неминуемо останется след от стремян. Наверное, именно в этой обуви Дракула когда-то был арестован, а она за все минувшие годы не сносилась до дыр только потому, что её обладатель сидел взаперти. И всё же, бродя много лет по комнате, Его Светлость стоптал каблуки и сильно сточил мысы.
Комендант, приведший флорентийцев в комнату к узнику, поначалу собирался остаться и посмотреть, как будут рисовать картину. Усач расположился на каменной скамейке у окна, однако вскоре заскучал, потому что старый живописец не принимался за работу, а всё ходил вокруг трёхногого станка, на котором уже была поставлена загрунтованная доска. С помощью ученика художник разворачивал установку к окну то чуть больше, то чуть меньше, после чего так же сосредоточенно начал перебирать рисовальные принадлежности в деревянном ящике.
– Ладно. Оставляю вас, – сказал комендант и, уже выходя, перед тем как закрыть за собой дверь, добавил: – Кричите, если что.
«А успеем ли закричать?» – подумал Джулиано, хотя уже не слишком верил в возможность своей скорой смерти. И всё же он вздрогнул, когда вдруг услышал голос узника.
– А почему твой учитель со мной не говорит? – спросил Его Светлость. – Поприветствовал, а теперь молчит. Неужели брезгует?
– Учитель не знает здешнего языка, – пробормотал юный флорентиец.
– Совсем не знает?
– Только приветствия, – Джулиано пожал плечами. – Наверное, он уже слишком стар, чтобы усваивать новое.
– Я так и не спросил, откуда вы оба прибыли ко двору Матьяша.
– Мы прибыли из Флоренции, Ваша Светлость.
– Вот, значит, как? Далековато забрались, – заметил Дракула и принялся рассуждать. – Получается, что твой учитель не знает здешнего языка, но всё же отправился в эту далёкую страну, где, если заблудится, то даже дорогу спросить не сможет и не объяснит, кто он.
– Остаётся надеяться, что мой учитель не заблудится, – вздохнул Джулиано.
– Твой учитель – отважный человек, – вдруг произнёс узник. – Не всякий подобно ему решится на такое путешествие.
Джулиано очень удивился, потому что видел – Его Светлость, выражая похвалу, говорил искренне, – а ведь ученику придворного живописца прежде не доводилось слышать об учителе лестных слов. За время жизни в Венгерском королевстве юноша уже привык, что никто по-настоящему не уважает престарелого глуховатого мастера в поношенной одежде, а уж услышать похвалу от Дракулы, который вчера только и делал, что отпускал язвительные замечания, было неожиданно вдвойне.
Джулиано взволновался.
– Должен признаться, Ваша Светлость оказались первым, кто заметил отвагу моего учителя.
Дракула ничего не ответил, но юному флорентийцу очень хотелось продолжить разговор.
– А откуда Ваша Светлость так хорошо знает здешний язык? – спросил Джулиано. – Ведь Ваша Светлость не здешний, а из соседних земель.
– Да, я нездешний, однако моё детство прошло в этом королевстве, в городе Сегешваре, и последняя четверть жизни тоже прошла в этом королевстве, в тюрьме, – узник усмехнулся. – Так с чего бы мне плохо говорить на здешнем языке?
Видя, что собеседник опять становится язвительным, юный флорентиец притих, а Дракула примирительно улыбнулся и сказал:
– Тебе незачем меня бояться. Если я иногда бываю резок, то это лишь отголоски прежних страстей. К примеру, когда долго носишь доспех, то на коже остаются следы. А когда долго носишь в сердце ярость и обиду… – Его Светлость не договорил и, судя по всему, договаривать не собирался, посчитав, что и так слишком откровенен, поэтому Джулиано поспешно кивнул.
– Да-да, я понимаю, Ваша Светлость.
Наверное, узник и сам был не прочь поболтать, поэтому ученик придворного живописца решился на новый вопрос… нет, не про ощипанного ворона. Упоминать про ворона сейчас не следовало, чтобы не рассердить собеседника, ведь погибшая птица была связана с делом об измене Матьяшу. Немного подумав, Джулиано решил спросить не о том, что разъединяет короля с Дракулой, а о том, что их объединяет.
