– Только что с дороги и сразу ко мне? – спросила она и вдруг остановила взгляд на маленьком мальчике, одетом по-турецки, которого Влад спустил с седла после того, как спешился сам.
– Ты ведь хотела, чтобы у тебя были дети? – прикидываясь простачком, проговорил румынский князь. – Ну, так вот. Забирай.
– Кто это? – последовал осторожный вопрос.
– Ребёнок.
– Он твой сын?
– Да.
– Как его зовут?
– Влад. Я придумал ему имя, пока ехал из Турции. Мало времени прошло, поэтому на Влада он пока не откликается, но звать его прежним турецким именем мы не станем. Пусть он забудет его.
Луминица не знала, удивляться ей или сердиться.
– Где мать? – спросила она вполне спокойно.
– Осталась жить в Турции, – так же спокойно ответил князь.
Служанки, выглядывая из-за косяка входной двери, посмеивались. Их госпожа грустно вздохнула, ведь Влад до сих пор не говорил ей о том, что в Турции у него есть что-то вроде семьи. Мог бы и раньше сказать.
– Ах, вот отчего ты был так уверен, что именно я виновата в том, что у нас с тобой нет детей! – вдруг воскликнула старостова дочь. – И не сказал! А ведь я спрашивала!
– Прости, что не сказал, – пожал плечами румынский государь, – но теперь уже ничего не поделаешь.
– Мальчик некрещёный?
– Некрещёный, но надо бы окрестить, научить румынской речи и заодно научить держать ложку, а то всё руками ест. И спит всё время на полу. Надо бы тоже отучить.
– Господи, и впрямь турчонок! – Луминица всплеснула руками.
– Так что? Берёшь на воспитание? – спросил Влад, добавив строго. – Или отдам няньке.
Князь зря напустил на себя строгость. Пока он говорил ровно и извинялся за свою скрытность, его трудно было ругать, но теперь…
– Бессовестный! – сказала Луминица, не обращая внимания ни на своих служанок, ни на тех слуг, что ждали Влада на улице за воротами и прекрасно могли слышать то, что происходит во дворе. – Бессовестный, – повторила старостова дочь, – ты, когда чёрту свою совесть продавал, оставил бы себе хоть кусочек!
– А я думал, у меня с тех пор уже выросла новая совесть, – попытался отшутиться румынский государь. – Давненько ты не называла меня бессовестным.
– Может, и выросла, – язвительно ответила Луминица, – да только ты её снова куда-то дел. Может, потерял, пока к туркам ездил? Может, она за придорожный куст зацепилась, и висит там, а ты поехал дальше и не заметил, что совести нет.
– С ребёнком что делать? – спросил Влад, которому надоело пререкаться.
– А намерен ли ты ещё дарить мне готовых детей? – всё так же язвительно осведомилась старостова дочь. – Я думала, что ты хочешь дарить мне детей, которых я сама выношу во чреве, а ты решил дарить тех, которых выносили другие?
– Этого-то ребёнка берёшь?
– Скажи сразу о своих намерениях, чтоб мне после не удивляться.
– Так няньке отдавать?
– Да разве можно отрывать ребёнка от матери, чтоб отдать в чужие руки! – прозвучал возмущённый ответ, за которым, казалось бы, должен последовать отказ, но последовало совсем иное. Луминица снова вздохнула и добавила: – А я всё-таки этому мальчику не чужая.
– Чистая правда, – согласился Влад. – Сразу бы так.
Он присел на корточки перед сыном и что-то сказал по-турецки, указывая на Луминицу, по-прежнему остававшуюся на крыльце.
– Что ты ему сказал? – спросила старостова дочь уже без издёвки, но всё равно не надеясь на приятный ответ.
– Я сказал, что ты моя младшая жена и что малыш должен слушаться тебя так же, как слушался бы свою мать, – пояснил Влад, виновато улыбаясь, а в мыслях добавил: «Хорошо, что мальчонка пока не знает по-румынски и не может рассказать, что у него есть старший брат. Но рано или поздно расскажет, и тогда мне снова не поздоровится, поэтому я лучше признаюсь сам. Только вот когда? Уж точно не следует делать этого сейчас».
* * *
В верхней комнате Соломоновой башни царила тишина, которую нарушали лишь звуки природы, проникавшие через окно. Иногда к ним добавлялось лёгкое шарканье башмаков господина придворного живописца, который отступал от картины и оценивал её, боясь утерять то, что начало вырисовываться. Джулиано сидел на полу у стены, так чтобы видеть весь процесс работы, и скучающим взглядом следил за движениями учителя. Юный флорентиец охотнее уселся бы где-нибудь поблизости от узника, но старик строго-настрого запретил разговаривать с моделью – дескать, Дракула всё время меняется в лице, и портрет не получается.
Что именно не получается, Джулиано видел и потому начал всерьёз беспокоиться. Вот сейчас старик станет делать то, из-за чего ещё во Флоренции растерял всех клиентов. Будет вздыхать, буравить взглядом незаконченное произведение, почёсывать за правым ухом. Затем жаловаться, что человек, которого требуется изобразить, никак не может посидеть смирно. Далее учитель увлечётся разбавлением красной или жёлтой краски белилами, думая, что если найдёт оттенок, сильно напоминающий цвет кожи своей модели, то дело стронется с места. А оно не стронется!
Юный флорентиец хорошо помнил, как неделю назад на желтовато-белом грунте доски появился рисунок углём, обозначающий положение головы. Прежде всего – линия, проведённая одним движением, показывающая чётко очерченную скулу и подбородок. Затем – узенькая длинная капля носа, вверху плавно переходящая в дугообразные брови. Под этой каплей наметился прямоугольник усов, а под ним – полукруг, изображающий нижнюю губу. Последними появились круглые глаза с хорошо прорисованными верхним и нижним веками.
Несмотря на излишнюю геометричность наброска, где были ясно видны окружности, полуокружности и углы, сходство просматривалось, но вот дальше начались трудности, причём из разряда самых неодолимых, – чем больше деталей добавлялось в рисунке, тем меньше он напоминал Дракулу. Тут бы впору остановиться, если б это был рисунок на бумаге, ведь сходство важнее всего. Но королю Матьяшу требовался портрет детальный и к тому же цветной!
По счастью, учитель всё же не увлёкся разбавлением красной и жёлтой краски, а решил действовать иначе. Те немногие линии, которые казались правильными, подвёл тонкой кисточкой, обмакнув в чёрную краску, а затем смахнул весь уголь и взялся делать подмалёвок, используя зелёную землю. Зелёная земля – тусклая, полупрозрачная краска – помогала в общих чертах наметить то, перед чем бессилен уголь. Ею можно было обозначить положение лёгких теней, размытые линии.
Среди живописцев этот способ уже выходил из моды, но учитель упорно следовал старым правилам и был вознаграждён – сходство с моделью опять появилось. Чтобы закрепить успех, старик взял мел и прямо по зелёной краске обвёл границы теней и полутеней, желая лучше видеть, куда наносить телесные цвета того или иного оттенка. Он обводил аккуратно, но, отступив на три шага от портрета, обнаружил, что – чёрт побери! – сходство снова пропало.
Разметка мелом по зелёному испортила весь рисунок, так что мел был в негодовании удалён, и сегодня старик снова взял кисточку и с помощью тёмной охры, напоминавшей желтоватый цвет кожи Его Светлости, стал превращать тёмно-зелёные тени на портрете в тёмно-жёлтые – попросту их закрашивал. Так на зелёном лице появилось что-то вроде маски. Вот жёлтый лоб выглядывает из-под шапки, которая пока обозначена лишь чёрными линиями. Вот пожелтела височная область, а вслед за ней – и тени, обозначающие округлость щёк.
Всё, что ниже усов, пока не меняло цвет. Сейчас шла работа над носом, первоначальная линия которого – в форме капли – почти исчезла под слоем новой краски. «Вот крыло носа, вот появилась ноздря», – мысленно отмечал Джулиано, но не обольщался из-за того, что дело всё-таки сдвинулось. Он уже мог предугадать, что случится дальше. Предугадать, что учитель, закрасив все тени, примется закрашивать другие участки лица светлым, а затем будет выравнивать тоновые переходы. Старик станет наносить мазки маленькой кисточкой крест на крест, чтобы добиться плавности перехода между тёмными и светлыми тонами. И что же получится? Получится так, как всегда в таких случаях! Мягкий переход от света к тени сделает и сами черты лица мягкими, как бывает у людей спокойного характера, терпеливых, даже кротких. Но ведь Дракула отнюдь не отличался терпеливостью и уж тем более – кротостью!
