Техника рисования, которую собирался использовать учитель, подходила для изображения святых и ангелов. Не менее хорошо получались достойные дамы, а также девицы скромного поведения и дети. Но для Дракулы это не годилось! Если бы старик-живописец вздумал делать нынешний портрет в такой манере, то заказчик, король Матьяш, увидев такое, непременно бы сказал: «Вы издеваетесь надо мной? Разве это мой кузен?! Больше похоже на монаха в келье, чем на преступника в темнице».
Джулиано предвидел всё это уже сейчас, а учитель – нет. «Он увидит не раньше, чем закончит выравнивать тоновые переходы, – думал юноша. – А когда закончит и увидит, то опять сделается недовольным… И что тогда? Всё сначала? Скажет, что ему нужна новая доска? И сколько же времени придётся оставаться в Вышеграде?»
VI
Джулиано сидел возле реки и предавался пустым размышлениям. Во второй половине дня он мог себе это позволить, потому что учитель, утомлённый утренней работой в Соломоновой башне, спал. Ещё за обедом у старика начинали закрываться глаза. Бедолагу едва удавалось довести до кровати прежде, чем тот провалится в забытьё, после чего ученик на два-три часа получал полную свободу.
«Чем же занять это время?» – спрашивал себя юноша, глядя на спящего. Когда приходилось заниматься делами своего учителя, то в голове вертелась тысяча идей по поводу собственных картин, но стоило появиться свободному времени, как желание воплощать замыслы сразу же пропадало, хотелось бездельничать, и Джулиано не отказывал себе в таком удовольствии. Для виду взяв с собой папку с бумагой и грифель, он уходил подальше от города, выбирал на берегу Дуная место, не заросшее камышами, но не рисовал, а лишь смотрел, как плещутся волны.
По дороге из города и обратно часто попадались знакомые, которые непременно спрашивали, как у учителя продвигается работа, но ученик не мог сказать ничего определённого и уже начинал думать, что проведёт в Вышеграде вечность. От этих мыслей лень усиливалась. «У тебя впереди ещё много времени. Торопиться некуда. Ты ещё успеешь поработать над своими картинами», – говорил себе Джулиано и сам себе верил.
А вот учитель, проснувшись вечером и заглядывая к юному лентяю в папку, качал головой:
– Эх, молодость! Вам, молодым, всегда кажется, что вы всё успеете. А вот попробуй вспомнить, когда ты последний раз нарисовал хоть что-нибудь. А? На прошлой неделе? Или в конце того месяца? Если браться за наброски или за кисть так редко, то времени на живопись у тебя останется не больше, чем у меня, доживающего последние годы.
За последнее время ученик занимался живописью лишь однажды. Он попытался нарисовать дочку трактирщика – набросал углём на листке её портрет в виде ангела, но вышло не очень-то похоже. Чтобы рисовать людей, которые тебе не позируют, нужна сноровка.
Сейчас Джулиано, сидя на берегу, время от времени заглядывал в папку, смотрел на рисунок и думал, не изобразить ли ещё что-нибудь. К примеру, так и просились на бумагу горные великаны, запримеченные ещё по дороге в Вышеград, но теперь чуть изменившиеся, позеленевшие. Они уселись на том берегу, подобно флорентийцу, сидевшему на этом. Великанам ведь тоже может захотеться посидеть, помечтать, вот они и сидели, укутавшись плащами, втянув головы в плечи и подставив солнцу мохнатые макушки.
На дальнем берегу тоже расположилось некое селение, похожее на Вышеград, только без крепости. Домики с яркими черепичными крышами состязались, кто выше вскарабкается по скатам плащей горных исполинов, но исполины не пытались стряхнуть лазунов и, совсем не шевелясь, лениво следили, как возле подошв, по широкой дороге, тянувшейся вдоль берега, движутся букашки-люди, а по реке меж двумя берегами плавает, взмахивая вёслами, большое плоскодонное судно-паром.
На той стороне, где сидел Джулиано, дорога тоже тянулась вдоль берега – шагах в тридцати от кромки воды. Прохожих было мало, и юный мечтатель чувствовал себя в полном одиночестве. Вот почему он немного удивился, когда услышал, как к нему кто-то обращается:
– Доброго дня, сын мой, – произнёс басовитый голос, а затем другой голос, потоньше, повторил то же самое. – Доброго дня, сын мой.
Джулиано оглянулся. По дороге к Вышеграду неспешно ехала телега, которой правил некий селянин. За телегой шагали два монаха. Серый цвет ряс и верёвочные пояса подсказывали, что это францисканцы. Монахи – один дородный, а другой совсем хлипкий – шли степенно, сложив руки у живота. Капюшоны плащей покоились на плечах, позволяя рассмотреть, что у дородного волосы светло-русые и прямые, а хлипкий темноволос и кудряв.
– Добрый день, достопочтенные отцы, – произнёс флорентиец, вставая и кланяясь.
Ранее он уже успел мимоходом узнать, что в Вышеграде рядом с королевским дворцом есть францисканский монастырь, поэтому сразу понял, откуда эти двое.
Между тем монахи увидели, что их собеседник поднимается с насиженного места, и истолковали это по-своему.
– Ты в город?
– Да, – ответил юноша, который минуту назад никуда не собирался, но теперь подумал, что возвращаться в город действительно надо и что веселее идти с попутчиками, чем одному.
Джулиано вклинился меж идущими францисканцами, которые охотно уступили ему место в центре.
– А мы знаем, кто ты, – сказал дородный монах, – так позволь и нам представиться. Меня зовут Бенигнус, а это мой брат во Христе – Криспинус.
– Вы, должно быть, из здешней обители? – вежливо осведомился юный флорентиец.
– Да. Вот рыбку прикупили для нашего стола, – сказал хлипкий монах.
От телеги, которую плотно покрывала мешковина, защищавшая груз от мух, и в самом деле пахло рыбой.
– А давно ли вы пребываете в этой обители, достопочтенные отцы? – продолжал спрашивать флорентиец.
– Я, – ответил Бенигнус, – пятый год, а брат Криспинус семь лет. И все дни в трудах, молитвах, посте… – тяжелый вздох на последнем слове показывал, что пост является для дородного брата особенно тяжким испытанием.
– Так, значит, когда вы поселились в здешней обители, Дракула уже сидел в башне? – продолжал спрашивать Джулиано.
– Да, – отозвались оба монаха.
– А не страшно вам такое соседство? – допытывался юноша, и пусть он уже догадывался, что услышит в ответ, но услышать всё равно хотелось.
– Спаси нас Господь! – перекрестился Криспинус. – Конечно, мы слышали много удручающих историй о католических монахах, казнённых этим человеком. Одного несчастного брата будто бы даже посадили на кол перед воротами монастыря. Подобные рассказы приводят в смятение, но молитва помогает нам укрепиться духом.
– Должно быть, Господь посылает нам испытание, – подхватил Бенигнус, тоже перекрестясь, – поэтому нам следует стойко переносить всё ниспосланное и благодарить Господа за этот дар, потому что испытания и невзгоды закаляют нас и служат нашему спасению.
Флорентийцу вдруг пришла в голову одна занятная мысль, поэтому он произнёс:
– О! Вот слова людей, истинно добродетельных! Поэтому я не могу не спросить…
Монахи выжидающе молчали.
– Такие добродетельные люди, – продолжал Джулиано, – наверняка задумывались о том, чтобы спасти душу великого грешника, запертого в Соломоновой башне.
– Наша добродетельность не столь велика, – смутился Бенигнус. – Однако есть у нас в обители братья, которые распространяют христианскую любовь даже на самых отъявленных грешников.
Криспинус пояснил:
– Как я слышал, наша обитель много лет назад уже пыталась протянуть Дракуле руку помощи в деле спасения души. Наш настоятель предлагал присылать в Соломонову башню одного из наших священников, чтобы тот вёл с узником благочестивые беседы и призывал к раскаянию, но Дракула ответил в своей обычной дерзкой манере, что католического священника не примет, поскольку не хочет давать поводов для сплетен. Дракула, кажется, сказал: «Не хочу, чтобы судачили, будто я сделался католиком. Мне не всё равно, что за молва обо мне идёт». Не знаю, шутил он или нет. Это Дракуле-то не всё равно?! Да если бы его беспокоило, о чём станет судачить молва, разве он совершил бы всё то, что совершил?!
