Три раны - Санчес-Гарника Палома

Не терпящий возражений оклик командира прозвучал хрипло и безжалостно. В ночной мгле сухо треснуло еще два выстрела. Приговоренные рухнули на землю, как одежда с бельевой веревки. На мгновение все замерло в тишине, затем «сержант» подошел к телам и пистолет трижды дернулся у него в руке, прострелив голову каждой из жертв. Артуро, давя в себе слезы страха, отвел взгляд, не в силах безучастно смотреть на чужую смерть, опьяненный чужой болью тех, кто никогда не увидит казненных, стыдящийся самого себя, своих идей, одурманенный чувством вины.

– Эй, слышь, стой!

Он ничего не ответил и продолжил идти вперед, с каждым шагом погружаясь в абсолютный мрак.

За спиной грохнул выстрел, пуля просвистела прямо над ухом. Он резко встал.

– Быстро подошел сюда, или клянусь, что вышибу мозги и тебе!

Артуро обмяк от чувства собственного бессилия. Развернулся и забрался в машину. Ополченцы последовали за ним. Глядя на лежащие на земле тела, он тронулся и нажал на педаль газа.

– Давай сюда кольцо, которое он тебе оставил, – потребовал командир, протянув руку назад с явным намерением поживиться.

– Он отдал его мне! – запротестовал молодой ополченец.

– Я сказал, дай сюда!

Артуро презрительно покосился на него.

– Ты не собираешься выполнить последнюю волю приговоренного к смерти?

– А ты вообще заткнись, тебе слова никто не давал.

Подъехав к зданию ЧК [19], все вышли из машины. Артуро было дернулся, чтобы, наконец, уйти, но сержант перехватил его, встал перед ним и заставил остановиться.

– Спасибо, товарищ! – поблагодарил он его с отцовской улыбкой.

Артуро не хватило смелости посмотреть ему в глаза. Он чувствовал такое отвращение, что, если бы в желудке не было пусто, его бы обязательно стошнило.

– Я знаю, что в первый раз это нелегко, но ты быстро привыкнешь к нытью этой мрази. Покончим с ними, и победа будет за нами.

Тут Артуро поднял голову и впился взглядом в глаза стоявшего перед ним мужчины. Ему ужасно хотелось убить его на месте голыми руками. Стиснув челюсти и сжав в карманах кулаки, он стоял и смотрел на него, чувствуя запах дешевого вина, пока, наконец, снова не сдался, не отвел глаза, не обошел его и не отправился домой. Его трясло от чувства публичного унижения, он весь сжался в комок, ему хотелось исчезнуть. Гомон новых обитателей особняка остался позади, за спиной повисла неспокойная ночная тишина. Когда он проходил мимо церкви Буэн-Сусесо, колокол пробил час ночи. Он не спал и почти что не ел уже целые сутки. Артуро пошел быстрее, стремясь попасть в пансион, чтобы смыть с себя липкий страх, забиться в постель и попытаться забыть наполненные ужасом глаза, молящие крики, плач, падающие безжизненные тела и мертвенную тишину.

Глава 8

Марио Сифуэнтес слушал, как бурлит у него в животе. Он уже не чувствовал голода первых дней, желудок привык к нехватке еды. Куда как больше его мучила жажда. Горло стало шершавым, словно подошва альпаргат, рот пересох настолько, что он с трудом мог говорить. Опухшая и воспаленная правая рука была прижата к телу. Ее вывихнули при попытке сопротивления. С Марио и его друзьями обращались крайне жестоко, они боялись даже, что их застрелят на месте. Все произошло очень быстро: когда они проезжали Пуэрта-де-Йерро [20], их остановила большая группа вооруженных людей, больше двадцати человек, в основном мужчин, но среди них были и женщины в мужских штанах и рубашках. У них потребовали предъявить документы, затем заставили выйти из машины. А дальше все пошло наперекосяк. Один из ополченцев сел за руль, чтобы реквизировать у них автомобиль, они попытались ему помешать, и их начали бить. Возражения и последовавшая за ними стычка дорого им обошлись. Марио помнил только, как со всех сторон сыпались удары. Потом их закинули в грузовик и отвезли то ли в гараж, то ли в подвал какого-то здания и заперли. Там так сильно пахло бензином, что этот запах, казалось, навсегда въелся в его нос. И днем, и ночью горела подвешенная под потолком на проводе лампочка в пятнадцать свечей. Дверь не открывалась не меньше суток, и все это время они сидели без еды, без воды и без возможности выйти в туалет, опорожняться пришлось прямо в углу, из-за чего маленькая и плохо проветриваемая комната превратилась в удушливую клоаку.

Долгое время к ним никто не приходил, причины задержания оставались неясными. И только во вторник утром дверь наконец открылась.

– Ты, на выход!

Дуло ружья говорившего смотрело на Марио. Он начал подниматься с пола, но медленно и неуверенно, чем разозлил тюремщика.

– Пошевеливайся, я не собираюсь ждать тебя целый день!

Сначала его вели по длинному и темному коридору, затем подняли на три пролета по лестнице. За ними последовали более просторные коридоры, по сторонам были видны учебные аудитории с пустыми партами. Марио подумал, что здание, должно быть, принадлежало семинарии. Наконец они оказались в просторном зале. Напротив входа стоял стол, за которым сидели три человека в рубашках и жилетах – такое вот подобие трибунала. Они о чем-то громко говорили между собой, но когда в помещение вошел Марио в сопровождении двух конвоиров, разговор затих. Сидевший слева посмотрел на лежавший перед ним лист бумаги. Он выглядел как интеллектуал: круглые очки и практически полное отсутствие волос, несмотря на то, что ему было не больше тридцати. Двое других рассматривали Марио со смесью презрения и высокомерия: эти люди полностью контролировали ситуацию.

Наконец тот, что сидел посередине, не отрывая взгляда от Марио, спросил у читавшего бумагу.

– Кто это?

Прежде чем Марио успел как-то отреагировать, человек в очках ответил, по всей видимости, пересказывая прочитанное:

– Марио Сифуэнтес Мартин, двадцать два года, учится на юридическом, не работает, по крайней мере пока.

– Иными словами, богатенький сынок. Папочка все за тебя решил, да?

Человек в очках невозмутимо продолжил, казалось, он уже привык к таким комментариям.

– Во время учебы в Центральном университете поддерживал контакты с фалангистами, участвовал в нескольких митингах, организованных CEDA [21].

– Что ты можешь на это сказать?

Ошеломленный Марио отреагировал не сразу.

– Я… Я не занимаюсь политикой. Да, я ходил на митинги CEDA, но был и на других, которые устраивали левые. Я студент, мне все интересно.

– Определенные интересы могут дорого обойтись.

– Я не думал, что желание выслушать разные точки зрения может стать источником проблем…

– Смотря какие точки зрения… Может, уж поверь мне, может.

Марио слегка сжался, словно пытаясь исчезнуть. Он не знал, что лучше – молчать или отвечать, и боялся ошибиться.

– Значит, ты не отрицаешь, что у тебя были контакты с Фалангой?

– Мы периодически собирали в аудитории круглые столы, чтобы поговорить. Но там были и социалисты, и коммунисты, и анархисты, они могут подтвердить, что я не вру.

– Мне не нужно никого спрашивать, я чувствую фашистскую свинью за километр.

Эти слова выбили Марио из колеи. Такого просто не могло быть. Он жалобно пожал плечами.

– Я не фашист… и не левый.

– А кто тогда? Папенькин сынок? – вступил в разговор молчавший до этого момента третий.

– Я не интересуюсь политикой, вы ошибаетесь на мой счет.

– У нас про тебя другие данные, богатенький мальчик.

Марио опустил глаза. Его голова была готова взорваться от голода и усталости, он чувствовал себя грязным и умирал от жажды. Мысли путались, но он изо всех сил старался отстоять себя на этом странном и противозаконном судилище. Он решил попробовать вести себя по-другому.

– Это трибунал? – спросил он, выпрямившись и выкатив грудь.

Люди за столом с усмешкой переглянулись.

– Он самый.

– Тогда я требую присутствия адвоката. В противном случае, все, что происходит в этом помещении, не имеет законной силы!