Три раны - Санчес-Гарника Палома

На какое-то время воцарилась тишина. Трое участников судилища и двое конвоиров удивленно смотрели на Марио. Выступавший в роли главного судьи кашлянул и наклонил голову так, что его лицо исчезло из вида. Его плечи начали дергаться, затем раздался громкий хохот, постепенно охвативший и остальных. Издевательский смех не затихал несколько минут. Единственным, кто оставался спокойным, был Марио. Остальные буквально лопались от хохота.

Председатель трибунала был худощавый, высокий, властный, с овальным вытянутым лицом, темными глазами, прямым и тонким носом и маленьким ртом. Ему было около сорока. Волосы он носил зачесанными назад, среди жирных черных прядей проглядывала седина. Он выглядел несколько более ухоженно, чем его сосед, который только молча наблюдал за происходящим. Этому было лет двадцать, он казался неотесанным и квадратным, высушенным на солнце. Его улыбка была грязной, лицо – грубым. Непропорционально большие ладони и руки были покрыты густыми черными волосами. Человек в очках, посмеиваясь, записывал слова Марио в злую пародию на протокол.

Все это время Марио стоял прямо и невозмутимо.

Самозваный судья, наконец, совладал со смехом и жестом приказал умолкнуть остальным. Те, сделав над собой усилие, затихли.

– Ты мне нравишься, Марио Сифуэнтес. Мало кому удавалось меня так насмешить, особенно в эти времена.

Он оперся локтями о стол и поставил подбородок на кулаки. На его губах играла ироническая улыбка, он пристально смотрел на Марио.

– Так вот, Марио Сифуэнтес, только от тебя зависит, выйдешь ли ты на свободу и вернешься ли ты домой к мамочке, чтобы та и дальше облизывала и баловала тебя. Нам нужна информация.

– Боюсь, что мало чем могу быть вам полезен.

– Ты уж постарайся и назови мне всех фашистов в этом твоем университете для богатеньких. Дай мне хотя бы три имени, и уже скоро ты будешь дома, примешь горячую ванну, твоя служанка приготовит тебе ароматного бульона, и ты заснешь в мягкой кровати на теплой перине, а завтра снова наденешь дорогой костюм и сорочку с накрахмаленным воротником. В противном же случае ты надолго останешься за решеткой, соседствуя с блохами и преступным отродьем, готовым трахнуть тебя, как только ты расслабишься. Будешь есть всякую дрянь, пахнуть дерьмом круглые сутки и ссать и срать на глазах у всех в общую парашу – то есть дырку в полу, и падающее дерьмо будет пачкать тебе штаны, пока ты не научишься попадать точно в цель. Ты будешь видеть мать раз в неделю не больше пятнадцати минут через густо забранную решетку, мамочка будет сама не своя от того, что происходит с ее сынишкой, и все это – только если будешь вести себя прилично, – он на мгновенье умолк и немного наклонился вперед: – тебе решать.

Марио молча смотрел на него. Многие из его товарищей записались в Фалангу за последние месяцы, особенно в начале года, с приближением выборов. Одним из них был Фидель, который почти уговорил его сделать то же самое. Марио просто поленился лезть в политику: на носу были экзамены, отнимавшие все свободное время и не оставлявшие сил на бумажную волокиту. Он несколько раз ходил с Фиделем продавать газету La Fe на улице Алкала, прежде всего, чтобы поддержать друга в стычках с коммунистами, распространявшими El Mundo Obrero. Им нравилось напряженное ожидание, словесная перепалка, попытки перекричать и заткнуть соперников, и так до тех пор, пока какая-нибудь искра, какой-нибудь взгляд или случайный толчок не взрывали ситуацию и не начиналась драка. В ход шли кулаки и палки, а когда появлялась полиция, они бросались бежать и прятались в одном из кафе, облюбованных сторонниками CEDA – там их охотно прятали.

Но Марио не мог назвать ничьих имен: он понимал, что этих людей убьют без дальнейших расспросов. Он не был готов жить с таким грузом на совести.

– Никто из тех, кого я знаю, не принадлежит к Фаланге.

Судья разочарованно вздохнул. Пожевал губы.

– Эх, Марио Сифуэнтес. Я думал, что говорю с умным человеком, но теперь вижу, что ты такой же, как все, ни черта не понимаешь. Ты уверен в этом? Ты еще можешь… – он на мгновение умолк и выжидающе посмотрел на Марио. Увидев, что тот опустил глаза в пол, протяжно вздохнул и продолжил: – Ты сделал свой выбор. Но прежде, чем мы расстанемся, я должен сказать тебе две вещи: во-первых, твой друг Фидель числится в списках членов Фаланги, там же есть еще десять человек, которые ходят на занятия вместе с тобой. И я хочу, чтобы ты знал: мне не нравится, когда мне врут. Во-вторых, я не пристрелю тебя прямо здесь и сейчас только потому, что кое-кто шепнул за тебя словечко. Кто-то, кому ты сильно дорог. Так что скажи спасибо, что у тебя есть друзья по эту сторону, только благодаря им ты и жив, – он на мгновение умолк. Затем опустил взгляд на свои ладони, словно перебарывая желание не отпускать Марио, и властным командным голосом крикнул: – Уберите его с глаз моих!

Марио почти не сопротивлялся. Его вывели и потащили обратно к месту заключения. Проходя по пустым коридорам, он почувствовал запах детства: пахло стирательными резинками и красками. Но стоило открыть дверь в комнатушку, где его дожидались Фидель и Альберто, как оттуда шибануло ужасающей вонью, заставившей Марио отвернуться и скривиться в гримасе отвращения.

Его втолкнули внутрь и показали дулом маузера на Фиделя.

– Ты, на выход!

Друзья переглянулись. Марио увидел в глазах Фиделя страх. Он сжал плечо друга, и тот вышел из камеры.

Когда они остались вдвоем, Альберто принялся расспрашивать, что там было, но Марио отрешенно смотрел в стену и почти не слышал друга. У него болела голова, он чувствовал себя опустошенным. Затем, не вставая, медленно, словно у него впереди было все время мира, он начал рассказывать, как все прошло. Потом оба погрузились в тяжелую тишину, полную неуверенности и страшного ожидания неизвестности.

Марио посмотрел в окошко над головой. Вечерело. Прошло уже три дня, но о Фиделе не было никаких вестей. Альберто вывели на допрос через несколько часов после того, как увели Фиделя. Когда, спустя несколько часов, он вернулся в камеру, то походил не на человека, а на отбивную. Все его тело было покрыто синяками. Стоная от боли, он скорчился на коленях у Марио, не глядя ему в глаза и не произнося ни слова. Марио не нарушал тишины. Спустя некоторое время он почувствовал, что тело друга содрогается от плача. Марио глубоко вдохнул зловонный воздух камеры. Альберто проплакал очень долго, а друг поддерживал его своим молчанием. Они почти не разговаривали, на это не было сил. И чем больше часов проходило, тем меньше оставалось надежды выбраться в скором времени из крысиной дыры, в которую их загнали. Отдохнуть не получалось: спать приходилось на грязном и липком полу, все кости ломило. Дверь открывалась только по утрам, когда им разрешали по одному выйти в уборную. Из еды давали кусок черствого хлеба и темного цвета бульон с горохом. В первый день супчик показался им отвратительным, и они отказались его есть, но потом поняли, что по-другому не выжить, ведь непонятно было, сколько времени они проведут в заточении. Поэтому ели через силу и допивали жижу, зажав нос, не только потому, что сама она была омерзительная, но и из-за удушающего зловония вокруг, привыкнуть к которому было невозможно.

Пронзительный лязг замка вырвал их из привычной апатии. Кто-то пришел в неурочное время. Марио поднял голову. Он надеялся, что к ним, наконец, вернут Фиделя.

За дверью оказалось двое вооруженных мужчин, одетых в синие комбинезоны с военной портупеей.

– Господи, ну и вонища здесь!

Открытая дверь позволяла Марио и Альберто сделать глоток чуть более свежего воздуха.

– Неужели никто не позаботился о том, чтобы поддерживать здесь хоть какую-то чистоту?

– Мы – солдаты, а не уборщицы, – огрызнулся кто-то, остававшийся невидимым для Марио.

– Ладно, вытаскивайте их отсюда. Подлечите и приведите в относительно приличный вид перед переводом, чтобы никто не сказал, что мы не заботимся о задержанных. И дайте им чего-нибудь поесть и немного воды, а то вид у них такой, будто они ничего не ели несколько лет.