– Я прогневал Господа и потому пощусь строго, – отвечал Штефан, а затем чуть повернулся в своём резном кресле, и стало видно, что на левой ноге нет сапога, а щиколотка туго перебинтована белым полотном. – Я осаждал Килию, но крепость мне не досталась, а досталось вот это. Уже полтора месяца прошло, а рана всё никак не затягивается.
Теперь Влад понял, почему Штефан встретил его сидя и почему в знак приветствия лишь кивнул, вместо того чтобы подняться навстречу и обнять друга, которого не видел уже пять лет. Молодой молдавский государь поступал так не от гордости, а потому, что не решался беспокоить больную ногу, ведь потревоженная рана ещё отсрочила бы выздоровление.
Возможно, именно рана на ноге – источник слабой, но постоянной ноющей боли – изменила внешность Штефана. Он уже не казался доверчивым телёнком, а выглядел человеком, получившим от жизни уроки, – внимательно присматривался ко всем и сделался более сдержанным. Все черты лица как будто начали каменеть, стали грубее и резче, поэтому если раньше Штефан выглядел моложе своих лет, то теперь казался старше, чем должен был быть. Теперь он часто хмурился, и на переносице появилась складка. Нахмурился и тогда, когда узнал, что Молдовен погиб.
Никаких бояр в комнате не присутствовало, только слуги, подносившие гостям, Владу и Войко, кушанья. Исполнив обязанности, челядинцы тут же выходили вон, поэтому, когда в комнате совсем не осталось лишних ушей, Влад решил говорить прямо:
– Зачем ты осаждал Килию, брат? – просил он у Штефана.
– Ты полагаешь, это было опрометчиво, брат? – в свою очередь спросил молодой молдавский государь.
– Я полагаю, это было не совсем вовремя, брат, – сказал Влад, глянув на Войко, который молча кивнул.
– Чего греха таить, – признался Штефан, – я думал отобрать крепость у Матьяша, пока тот отвлечён войной с турками.
– Лучше было подождать, пока Килию возьмут турки, а затем ты мог бы сразу же, не дав новому гарнизону время на отдых и починку стен, забрать эту крепость себе, – сказал Влад. – Так ты получил бы крепость и не поссорился бы с Матьяшем. Или ты больше боялся поссориться с султаном?
– Да. С султаном я ссориться не хотел. В этом мой грех, за который я наказан Богом, – сказал Штефан, глянул вниз, наверное, на свою ногу, а затем грустно вздохнул, совсем как в былые времена, когда Влад на правах старшего товарища учил его уму-разуму.
– В чём-то ты был прав, – пожал плечами Влад. – С султаном ссориться опасно. Ты видишь это на моём примере, но если говорить о защите крепостей, то в этом деле турки не очень сильны. Если б осаду вёл я, то предпочёл бы иметь дело всё же с ними, а не с людьми Матьяша – особенно если б повелевал войском, которое ещё не опытно в битвах.
– Да, теперь я вижу, что лучше б было воевать с султаном, – снова вздохнул молдавский князь. – Надо было мне спросить у тебя совета, прежде чем начинать осаду.
– Как видишь, я сейчас из тех советчиков, которые могут учить других, но не могут помочь самим себе, – горько усмехнулся Влад, отхлебнув из кубка. – Ты ведь знаешь, для чего я приехал к тебе?
– Просить войско, чтобы я помог тебе против турок? – отозвался Штефан и теперь выглядел не грустным, а радостным. – Конечно же, брат, я дам тебе войско, как ты в своё время – мне. Помнишь, очень давно, когда был убит мой отец, ты взялся проводить меня в те земли, где мне самому не угрожала бы смерть? Помнишь, что я спрашивал у тебя? Я спрашивал, смогу ли когда-нибудь помочь тебе так же, как ты помог мне. И вот теперь, кажется, время настало.
– Это хорошо, что ты помнишь о том разговоре, брат, – Влад был искренне благодарен, а Войко, сидевший рядом, молча улыбался.
Штефан поднял кубок, как будто забыл, что там вода:
– За победу!
– За победу! – ответили гости, поднимая свои кубки.
– Брат, но ведь если ты примешь мою помощь, Матьяш будет весьма разгневан, как уже разгневан на меня, – заметил молдавский князь, обращаясь к Владу.
– Ничего, – сказал тот. – Если мы объединимся, то гнев Матьяша нам окажется не страшен. Но меня беспокоит другое, брат. Как же ты пойдёшь со мной в поход против турок, когда ранен?
– Этим походом я надеюсь снискать милость Божью, и тогда рана моя затянется, – очень серьёзно ответил Штефан.
* * *
Джулиано не сразу смог выполнить обещание, данное Дракуле насчёт неизвестного цветущего растения. Что бы ни цвело возле северных ворот, добраться до него оказалось сложно, ведь город находился от крепости не с северной, а с юго-западной стороны. Пройти крепость насквозь, как обычно делали флорентийцы, когда посещали Соломонову башню, было нельзя. Крепость – не проходной двор. Чтобы выйти именно через северные ворота, требовалось особое разрешение коменданта, а тогда пришлось бы объяснять, зачем это нужно. Значит, крепость требовалось обогнуть, обойдя всю гору, что значило потратить по меньшей мере часа четыре на путь туда и обратно.
Обойти крепость по более короткому пути – вдоль берега реки – не получалось. Там, где начинались оборонительные стены, окружавшие Соломонову башню, дорога заканчивалась. Дальше пройти вдоль крепости можно было лишь по крутому склону – тому самому, по которому Джулиано уже один раз лазал вместе с мальчишками, однако повторить этот подвиг без сопровождающих казалось страшновато, а идти вместе с ватагой, которая опять стала бы кидаться грязью в башню, было стыдно. Значит, следовало дождаться дня, когда появится достаточно свободного времени для долгого четырёхчасового путешествия.
Конечно, своего времени юноша не пожалел бы, но он имел много обязанностей по отношению к учителю, поэтому путешествие состоялось лишь через пять дней после разговора с узником.
«Я ведь уже был около северных ворот недели три назад, когда свёл знакомство с мальчишками, – думал Джулиано. – Эх, ну почему я тогда не обратил внимания на то, что цветёт возле крепости, а сейчас уже середина мая, когда большинство деревьев отцветают или вовсе отцвели».
Как и следовало ожидать, добравшись до северных ворот, флорентиец увидел возле них, на склоне горы, лишь буйные зеленые заросли каких-то деревьев и кустов и ни одной цветущей кроны. Однако Джулиано не хотел сдаваться и, согнувшись, стал пробираться в глубь дебрей, надеясь найти хотя бы облетевшие цветки. Недавно он отказался лазить по кустам в поисках вороновых костей, но теперь дело обстояло иначе. «Если бы я не нашёл кости, Утта пережила бы это легко, – сказал себе Джулиано, – а что подумает Дракула, если я скажу ему, дескать, простите, но узнать, что растёт у северных ворот, Вашей Светлости не суждено – так и умрёте в неведении».
Очень скоро дебри стали такими густыми, что пробираться по ним приходилось почти ползком. Флорентиец видел зелёную траву, сорняки и застрявшие в них прошлогодние листья, а также кусочки отшелушившейся коры и прочую ерунду. И вот, когда он почти потерял надежду, ему вдруг стали попадаться на земле облетевшие белые лепестки – круглые и совсем маленькие.
Лепестки были повсюду, и Джулиано никак не мог понять, откуда же они упали. Он пытался встать в полный рост и рассмотреть кроны деревьев, но это не получилось. При любой попытке распрямиться сплетение зелёных ветвей давило на спину, а засохшие обломанные нижние ветки лезли своими острыми кончиками прямо в глаза.
Ученик придворного живописца не настолько разбирался в деревьях, чтобы уметь определять название любого из них. Он знал те деревья, которые известны всем – к примеру, дуб, яблоня, лавр, поэтому самым верным решением в данном случае было нарвать листьев со всех ближних ветвей, предоставив Дракуле возможность по этим листьям самому догадаться, которое из растений может тут цвести белыми цветами и сладко пахнуть.
Флорентиец сорвал всё, что считал наиболее подходящим, запихнул добытое за пазуху и даже попробовал насобирать в кулак белых лепестков, которые, казалось, таяли в руках, подобно хлопьям снега.
Наконец, искатель полез обратно. Выбравшись из кустов и отдышавшись, он уже собирался идти в гостиницу, как вдруг что-то в воротах крепости, находившихся всего шагах в тридцати, привлекло его внимание. Сквозь опущенную деревянную решётку просматривалась часть двора, посреди которого стояла Соломонова башня, и вот Джулиано увидел, что по двору кто-то ходит, а точнее прогуливается. Это был Дракула.
