Четверокнижие - Лянькэ Янь

Допустим, после кущения каждый росток даст всего по одному стеблю и одному колосу — в любом случае к сбору урожая один колос принесет минимум тридцать зерен, значит, тысяча цзиней посевного зерна превратится в тридцать тысяч цзиней урожая. Отнимем половину, будем считать, что в одном колосе наберется только пятнадцать зерен, все равно получим по меньшей мере пятнадцать тысяч цзиней пшеницы с му. Но где вы видели колос, в котором меньше трех десятков, меньше двух десятков зерен? Нигде в мире за всю историю еще не видели такого колоса. Рассуждая, Мальчик улыбался до самых ушей и поглядывал то на меня, то на упитанные пшеничные ростки, и румянец на его щеках был ярким, точно грим у актера.

— Соберу десять тысяч цзиней урожая на опытном поле, выращу колосья больше чумизных и зимой поеду в Пекин получать благодарность. — Мальчик лег на спину, запрокинув голову к небу, красный румянец на его лице пылал нетерпением и надеждой.

Но спустя две недели несколько кустов, которые раньше всех начали выходить в трубку, за одну ночь снова пожелтели от голода. Я понимал, что должен щедро напоить пшеницу кровью, не сцеживать капли под каждый пожелтевший куст, а встать на краю поля под дождем и рассечь все десять пальцев, чтобы хлынувшая кровь смешалась с дождем и полила пшеничные листья, пшеничные стебли и землю между стеблями. И я дождался, когда пойдет дождь, рассек пальцы на руках, встал на краю поля и пустил кровь поливать пшеницу вместе с дождем. На третий день, когда небо прояснилось, моя пшеница снова зазеленела, желтизна отступила, а стебельки стали на глазах прибавлять в росте. Поначалу толщиной они были как обычные пшеничные стебли, но спустя несколько дней сделались вдвое толще, толщиной с бамбуковые побеги по весне. Чтобы попробовать пшеницу на вкус, я выбрал самый маленький стебелек, срезал его и увидел, что внутри он отличается от стебельков на других полях. Обычно после выхода в трубку пшеничный стебель становится полым, а жесткая трубочка моего стебелька изнутри была наполнена нежной белой пшеничной плотью, похожей на перетертый бобовый творог. Я сковырнул немного мякоти ногтем, облизнул палец, и на языке распустился густой сладковатый вкус парного мяса.

В тот день, попировав мякотью трех пшеничных стеблей, я попробовал сварить из пшеницы похлебку: вырвал несколько стебельков, которые росли слишком близко к соседям, мелко порубил и сварил в котелке — оказалось, если посолить, стебельная похлебка без капли жира имеет такой крепкий привкус мяса, будто я приготовил мясной суп с лесными грибами. Только лесные грибы отдают землей и сыростью, а похлебка из пшеничных стебельков ни землей не пахла, ни сыростью, вкус был такой чистый, словно я варил похлебку не на воде, а на белом облаке.

Жаль только, недолго я упивался пшеничным соком: спустя три недели пришло настоящее лето, пшеница постояла пять дней под раскаленным солнцем, и белая кашица в стеблях растаяла. То ли солнце ее высушило, то ли стебли впитали, пока росли, не знаю. К концу пятого лунного месяца стебли на моем поле превратились в обычные трубки, зато вымахали по пояс высотой. До колошения было еще далеко, а моя пшеница ростом догоняла взрослую пшеницу, и стебли были точь-в-точь как тростник, растущий на болотах. Я должен был предусмотреть, что пшеничные стебли будут вровень с невысоким тростником, ведь я понимал, что выращиваю пшеницу с колосьями больше чумизных. Но я об этом не подумал — хорошая погода сбила меня с толку. Пшеница росла быстро, ее приходилось часто подкармливать, в дождь резать все пальцы и разбрызгивать кровь над землей, а если дождя не было две недели, я носил воду коромыслами и в каждое ведро цедил по меньшей мере полторы чашки крови, чтобы полить грядки. От кровопоте-ри у меня начала кружиться голова, — напоив пшеницу кровью, я спешил сесть на корточки, чтобы не упасть. И много раз неожиданно терял сознание. Надеясь укрепить силы, я стал уходить к дальним озерам, ловить там рачков и рыбу. Но во время одной из рыбалок, когда я пытался поймать рыбу в зарослях тростника, вдруг поднялся ветер. Прохладный северный ветерок становился все сильнее и сильнее, небо нахмурилось, а озерный тростник наклонился к воде, словно волосы, которые причесывают гребенкой. И тут я вспомнил, что моя пшеница выросла вровень с тростником. Бросил рыболовное ведро и босиком помчался на поле. Пока я бежал, хлынул ливень, гром раскалывал небо прямо у меня над головой. Кругом вдруг сделалось темно, совсем по-ночному, а гроза так громыхала, что я едва не отскакивал от земли. Несколько ли я бежал сломя голову под дождем, наконец забрался на холм, увидел свою пшеницу и со звоном замер, застыл на краю поля, будто столб, вколоченный в землю. Случилось именно то, чего я так боялся: пшеничные стебли были жестче тростниковых, ветер поломал мою пшеницу и бросил плавать на затопленных грядках — издали казалось, будто землю укрыли мятыми зелеными половиками. Вода смыла ошметки стеблей и листьев к подножию террасного поля, они лежали грудой на песке у нижней грядки. Я долго стоял на месте как оглушенный, наконец, прикусив губу, опустился на корточки, и потоки дождя стекали по моей голове, и я плакал в голос, будто ребенок, которого бросили одного в лесу.

Когда небо разъяснилось, все сломанные стебли я выкопал из земли, а поваленные выпрямил, возле каждого стебля воткнул прут или ветку, привязал к ним стебли веревочками, не слишком туго и не совсем слабо, а некоторые стебли уложил на шпалеры вроде тех, которыми подпирают огурцы и фасоль, чтобы искалеченные и поваленные на землю растения снова распрямились. Через несколько дней я пересчитал спасенную пшеницу — от ста двадцати стеблей осталось всего пятьдесят два. Густой черный лес превратился в редкую рощицу. С тех пор я больше не отлучался со своего поля, только бегал к роднику за водой или в хижину по другим надобностям, а все остальное время сидел у поля и караулил уцелевшие стебли. И чтобы сходить в лагерь за провиантом, я выбирал самый погожий день, всю дорогу туда и обратно бежал трусцой, и на сердце у меня было неспокойно, как у матери, что оставила ребенка без присмотра. Я бросил писать «Старое русло» и все свои силы отдавал заботе о пшенице. Так или иначе, у меня остались пятьдесят два стебля, и, кроме собственной крови, я подкармливал пшеницу свиным жиром и растительным маслом, которые получал в столовой. Еще варил похлебку из рыбы, рачков, лягушек и головастиков, а иной раз заживо растирал добычу в кашицу и подкармливал кашицей корни. Похлебка из головастиков и кашица из рачков питала землю хуже, чем моя кровь, но такой подкормки все равно хватало на несколько дней, а то и на неделю усиленного роста. К началу шестого месяца, когда на других полях пшеница выросла по колено, мои пятьдесят два стебля были высотой с маленькие деревца, каждый лист шириной с палец, длиной с полторы столовые палочки, стебли в самом широком месте были толщиной с мизинец, а выросли мне по плечо.

Пшеничное поле превратилось в пшеничную рощу.

Пшеничные деревца начали колоситься в начале шестого месяца. Однажды вечером я увидел, что у второго стебелька с третьей грядки на макушке лежит нежно-желтый прозрачный колосок, похожий на стрекозу, я тронул его рукой, и на землю каплями посыпался тонкий синий водорослевый запах пшеницы. Я осмотрелся — у десятка стеблей под верхними листами набухли круглые брусочки размером с мизинец, готовые с минуты на минуту вырваться наружу.

Теперь я понял, что моя пшеница начала колоситься раньше срока. Лето было в самом разгаре, — когда солнце поднималось над головой, казалось, будто на макушке у меня развели костер, а пшеница так раскалялась, что ее приходилось поливать через каждые несколько дней. Грядки мои были разбиты на песчаном холме, а песок не держит воду, не питает корни, и без кровяной подкормки пшеница могла погибнуть от голода и жажды. Чтобы колоскам хватало воды и питания, вместо невысоких и шатких прутов я поставил длинные жерди, привязал стебельки к жердям веревочками от ног до самой шеи и каждое утро поил водой корни пшеницы, а раз в три дня щедро поливал все грядки. Во время малого полива я подкармливал стебельки, которые начинали колоситься, давал им полчашки воды, смешанной с кровью. А когда приходило время большого полива, я рассекал сразу пять или шесть пальцев, чтобы всем растениям досталось по десять или двенадцать капель крови.