Четверокнижие - Лянькэ Янь

Уняв рвоту, Пианистка посидела на месте, глядя на север, где вдоль дамбы Хуанхэ когда-то вился пылающий дракон из десятков тысяч печей, подумала немного, выплеснула на землю остатки отвара и пошагала к лагерю. Участок умирал от голода, каждый заключенный думал первым делом о себе, а как держатся остальные, мало кого заботило. Люди увидели, что Пианистка вылила свой отвар и ушла в лагерь, но никто не поинтересовался, зачем она туда отправилась. Один я надеялся выяснить, почему Пианистка вдруг перестала ходить на свидания, надеялся записать все ее ходы и секреты, чтобы передать начальству и получить в награду немного муки, а потому после ухода Пианистки поспешно допил свой отвар, который драл горло не хуже пилы, выдумал какой-то предлог и тоже поспешил в лагерь.

А в лагере я увидел то, чего никак не ожидал увидеть, все равно как если бы сюжет пьесы сделал совершенно неподходящий поворот. Но пьеса продолжалась, и актеры дальше говорили свои реплики. В тот день Мальчик вернулся из поселка. Железный замок, несколько дней висевший на двери Мальчика, теперь исчез, в проушине болталась пустая цепь, как ей и положено болтаться. Не знаю, какой по счету шел день двенадцатого лунного месяца, какой был месяц по новому стилю, январь или февраль, но солнце светило особенно тепло. Зима выдалась сухая и бесснежная, солнце каждый день выходило и повисало на небе без всяких опозданий. В пору выплавки стали на просторах Поднебесной вырубили и сожгли все деревья, а теперь великий голод добил и травы с кореньями. Земная твердь лежала, подставив небу голый песок, и стоило подуть малейшему ветерку, как пыль с песком поднималась до самого неба, и казалось, будто солнце укрылось за огромным желтым одеялом, подбитым ватой. Но в хорошую погоду, когда не было ветра, воздух становился таким прозрачным, что видно было, как парят над землей былинки и перышки. В тот день стояла хорошая погода, солнце стекало с казарменных крыш, затапливая двор теплой лужей. В лагере никого не осталось, только тепло и безмолвие громоздились во дворе. Увидев, что дверь Мальчика не заперта, я замедлил шаг, хотел зайти внутрь, рассказать Мальчику, что случилось на девяносто девятом участке, пока его не было. Ясное дело, Мальчик привез сверху продукты, все-таки наш Мальчик и сам был начальством. Если я расскажу ему, что случилось на участке, он обязательно даст мне муки. А если сдам ему записки с рассказом о связи Пианистки и того военного, Мальчик отсыплет мне еще больше муки и каленых бобов, и тогда я смогу хоть два дня, хоть три не ходить за семенами и все равно останусь жив. Но когда я шагнул к двери Мальчика, передо мной развернулась поразительная сцена.

Дверь в дом Мальчика со скрипом отворилась. Оттуда вышла Пианистка, словно актриса, что выступила на сцену из-за кулис. Не знаю, что она делала на участке, пока меня не было, но в поле она была одета в свою обычную синюю фуфайку, на потрепанных обшлагах фуфайки стояли зеленые заплаты. И за считаные минуты старая синяя фуфайка сменилась приталенной пунцовой курточкой с отложным воротником, в которую Пианистка наряжалась на свидания в печах, и штаны были не простые, а твидовые, и на ногах красовались черные матерчатые туфли с квадратным вырезом, отделанным вельветовой лентой. А когда Пианистка прошествовала мимо, в ноздри мне ударил аромат кольдкрема, словно я уронил лицо в куст османтуса. Не знаю, о чем говорила Пианистка с Мальчиком, что делала у него дома, но в руке она несла завязанный узелком носовой платок, а запах мучной лепешки, что рвался наружу из платка, я уловил с первого вдоха.

Пока я в оторопи стоял у ворот, Пианистка покосилась на меня и шагнула во двор, помахивая узелком с пампушкой. Вытянув шею, я попытался заглянуть в комнату Мальчика, пока Пианистка не захлопнула дверь, и успел увидеть, что на кровати, и прежде пылавшей красными цветками, лежит еще целая груда больших цветков, вырезанных из красной бумаги, потом над кроватью мелькнула худенькая спина Мальчика, и дверь проворно затворилась. Отрезала комнату с Мальчиком, будто ножом. Я перевел взгляд на стройную фигурку Пианистки, под солнечным светом она была словно розовая вербочка, что стоймя плывет по воде.

Я не пошел к Мальчику. Я беспокоился, что он перестал быть прежним Мальчиком: он повзрослел, пушок над верхней губой Мальчика стал черным и колючим. Быть может, хитрая ведьма Пианистка уже околдовала его и сделала мужчиной. Не знаю, ненавидел я Пианистку или завидовал, что молодость и красота неизменно приносят ей каленые бобы и лепешки, но пока я смотрел, как ее силуэт уплывает за угол казармы, клубок чувств у меня внутри кисло вонял, точно забродившая выгребная яма в разгар лета.

Мне вдруг очень захотелось пойти за ней и сказать, что, если она не поделится со мной пампушкой, я не только Мальчику — всем заключенным расскажу о том, чем она занималась в печах с мужчиной из девяносто восьмого участка. По счастью, стоило злобной мысли мелькнуть в голове, как за спиной послышались шаги. Кто-то из заключенных вернулся в лагерь. Их шаги удержали меня от того, чтобы пойти за Пианисткой или отправиться прямиком к Мальчику и рассказать ему все, что мне стало известно. Но теперь я понял, что должен глаз не спускать с Пианистки. Следить за каждым ее шагом, и тогда рано или поздно мне достанется часть еды, которую она покупает своим телом.

Вечером, когда все лежали в своих постелях, закутавшись в одеяла, я топтался на стылом дворе. Прохаживался от двери Мальчика к дверям женской казармы. Я был уверен, что ночью Пианистка отправится к Мальчику. И действительно, около полуночи, когда на небо поднялся месяц, а ветер со старого русла ледяными иглами пробирал до самых костей, Пианистка вышла из своей казармы. Притворилась, что идет по нужде, но, убедившись, что все спят и во дворе тихо, будто в озере с мертвой водой, постояла немного у нужника, откашлялась и направилась к дому Мальчика.

Я выскользнул за лагерные ворота. Пианистка вовек не узнает, что той ночью Писатель, который тайком строчит свою «Историю», прятался за воротами и видел все с начала и до конца. Ноги немели под порывами ветра, что гулял вдоль лагерной стены, а уши едва не отваливались от холода. Я переминался с ноги на ногу, тер друг о друга ладони и грел уши, пытаясь доказать себе, что еще не околел. И когда ночь перевалила на вторую половину, когда лунный свет из серовато-белого сделался льдисто голубым, я услышал во дворе шаги и увидел вороватый силуэт Пианистки. Она подошла к дому Мальчика и тихонько постучала в окно, — не услышав ответа, постучала сильнее. Не знаю, сколько раз ей пришлось стучать и что ответил Мальчик, но вдруг Пианистка проговорила: «Открой». Мальчик еще что-то сказал, Пианистка настырно повторила: «Открой» — и добавила: «Дело срочное».

После недолгого молчания в доме загорелся свет. Мальчик приоткрыл дверь, и Пианистка протиснулась внутрь.

Я быстрее ветра скользнул от лагерной стены к двери Мальчика, опасаясь, что промешкаю и не увижу, чем занимаются Мальчик и Пианистка. Но у порога замялся. Испугался, что Мальчик вдруг откроет дверь и увидит меня снаружи. Я вернулся к воротам, подождал немного и снова подошел к дому. Чтобы в случае чего отскочить за угол, я решил пристроиться не у двери, а у окна. От окна до угла дома было всего два шага, и я немного осмелел. Уперся подбородком в подоконный выступ, а ухо приложил к пергаментной бумаге, которой Мальчик оклеил окна. Выступ был из обожженного кирпича, кирпичная крошка царапала кожу на подбородке. Не знаю, из какого дерева был сработан оконный переплет, но гладкая твердая древесина холодила щеку, будто я прислонился к ледышке. Так я и стоял, притаившись у окна, слушал и вдруг услышал слова Пианистки, от которых меня бросило в жар, а сердце застучало быстрее:

— По-твоему, я старая? Или некрасивая? — Пианистка ненадолго умолкла и отчеканила: — Не могу я даром есть твои бобы. На всем девяносто девятом участке не найдешь женщины моложе меня и красивее. Считай, я прошу, чтобы ты меня взял.

Не знаю, как отозвался, что сделал Мальчик. Я не слышал его голоса, только шаги, а дальше снова заговорила Пианистка.