Об этом он и спросил, не тратя времени на осторожные околичности.
– Разве вы найдете миниатюру, когда вы напились в стельку?
Чиппендейла вопрос позабавил и, прежде чем ответить, он похохотал, словно веселая гиена. Обретя же серьезность, заметил, что пьян-то он пьян, но отнюдь не в стельку.
– А как не выпить? – спросил он. – Помню, таскал я у отца, что на скачках выиграет, и очень волновался. Ничего не попишешь, пил мамашин витамин. Постойте, дорогуша, – он нетвердой походкой приблизился к окну. – Дамочка держит курс на викария. Путь, как говорится, открыт. Пойду, это самое, как его… – И он пошел, но тут же вернулся, чтобы прибавить:
– А, вот! Про-из-вес-ти обыск. Так и знал, что вспомню. Хозяина своего он оставил в большом беспокойстве. Тот беспокоился и раньше, но не так живо. Все ж неприятно думать, что такое важное дело зависит от человека, пьяного именно в стельку. Мало ли что он говорит! В стельку, и не иначе. Что же отсюда следует? Да что угодно. Иногда за работой поют; может запеть и он. Весьма вероятно, что уже сейчас звенит пьяная песнь и люди стекаются на нее со всех сторон.
Были и спокойные мысли. Чиппендейл, думал сэр Криспин, человек дела, он хочет заработать и не позволит низшей природе этому помешать. Сто фунтов держат его, песня не вырвется наружу. А главное – Берни ушла, она летит к викарию. Словом, все в порядке. И, как солдат у Киплинга, он говорил струнам сердца: «Успокойтесь».
Они повиновались, но в меру, сидеть спокойно он не мог. Его влекло туда, где на него глядели с немым укором семь или восемь тысяч кожаных томов, содержащих викторианские проповеди. Он встал, вышел в холл, чтобы взять шляпу, – и, тем самым, смог встретить Берни, входящую в дом. Говорят, что в Медузе Горгоне особенно неприятной была ее склонность обращать людей в камень. С сэром Криспином случилось именно это. Медицина утверждает, что сердце остановиться не может, но вот у него – остановилось.
Пока он молчал, Берни приветствовала его с обычной своей веселостью.
– Привет, Криппи! Забыла книжку. Сбегаю возьму. Она у меня в комнате.
Только эти слова могли расколдовать сэра Криспина. Они же изгнали слабую надежду на то, что Берни просто с ним погуляет.
– Не надо, я сбегаю, – выговорил он.
– Чепуха! – возразила Берни. – Что я, калека? Еще могу ходить по лестнице.
И она пошла, точнее – поскакала через ступеньки, а несчастный хозяин побрел в библиотеку медленно, как альпинист, взбирающийся на Маттерхорн. Вид у него был точно такой, какой бывает у человека, изучающего газовую трубу со свечкой в руке. Вот и конец, думал он; и перед ним, словно верхняя строка у окулиста, вставали живые картины того, что сейчас случится.
Обнаружив у себя Чиппендейла, Берни к нему пристанет, а он во всем признается, особо подчеркнув свою второстепенную роль. Главную, естественно, он отведет хозяину. Беседа коснется миниатюры, Берни возмутится, а там и подаст в суд за клевету или, по меньшей мере, расскажет все постояльцам, и они уедут. Конечно, это хорошо – но кто будет платить?
Именно в таких ситуациях закрывают лицо руками, а потому не сразу видят, что вошел Чиппендейл.
Какое-нибудь общество трезвости, скажем, Отряд Надежды, признало бы, что он стал немного лучше. Но врач, глядящий в самую глубь, понял бы, что протрезвел он от шока, ибо глаза у него остекленели, дыхание участилось, а струи пота напомнили бы путнику фонтаны Версаля.
– О-ух! – сказал он, вытирая лоб. – С тигрой в клетке не сидели?
Сэр Криспин покачал головой, поскольку этого с ним не бывало.
– Что слу… – начал он, и голос ему изменил. Однако, сглотнув два раза, он выговорил: – …чилось?
Глава XII
Расставшись с Берни, Джерри пошел искать Джейн и нашел ее у входа. Она стояла у машины, уже в другом платье. Он удивился.
– Привет, – сказал он. – Вы что, уезжаете?
– Да вот, в Лондон, – отвечала она. – Нью-йоркский юрист хочет со мной повидаться. К вечеру вернусь. Ладно, не в том дело. Как у вас?
– Плохо.
– Ну, естественно. Так я и думала.
Особой прозорливости тут не требовалось, Джерри был исключительно мрачен. Неприятно отступать в беспорядке. Наполеон, испытавший это в Москве, не скрывал, что ему плохо; не скрывал и Джерри в Меллингэме. Примерно так выглядел рыцарь, сообщавший даме, что его вышибли из седла.
– Что-то случилось?
– О да!
– Бедный вы, бедненький!
– Она вернулась и застала меня.
– Она же ушла к викарию!
– Значит, не дошла. Если бы люди шли, куда собирались, мир был бы лучше и чище, – горько заметил Джерри, много над этим думавший.
– Что вы ей сказали?
– Ничего. Я сидел в шкафу.
– Ясно. Значит, услышали, что она идет.
– Вот именно.
– Она открыла шкаф?
– Да.
– Почему?
– Я стал чихать. Не вижу, что тут смешного.
– Я не смеюсь, я улыбаюсь. Вспомнила «Алису». Как там про младенца? Он тоже чихал. А, вот! «Лупите своего сынка за то, что он чихает, он дразнит вас наверняка, нарочно раздражает» [26]. Она вас лупила?
– Скорее – нет. А вообще чем-то ударила.
– Господи!
– И спросила, что я там делаю.
– Трудный вопрос.
– Да.
– Просто не знаешь, как ответить.
– Сперва я не знал, а потом вспомнил, что она советовала мне прочитать одну книгу. Так я и сказал: зашел вот за книжкой.
– И прибавили, что книги вы ищете в платяных шкафах.
– Нет. Я услышал голоса.
– Просто Жанна д’Арк.
– И решил, что это воры.
– Так и сказали?
– Конечно.
– Она не удивилась?
– А что тут еще скажешь? Не забывайте, она меня стукнула чем-то вроде Статуи Свободы. Это мешает думать.
– Она вам поверила?
– Скорее – нет. По-моему, она решила, что я спятил.
Слово «спятил» оказалось волшебным – манера сострадательной сестры мгновенно сменилась манерой суровой гувернантки.
– Что ж, она права, – сказала Джейн.
– Почему?
– Потому. Разве нормальный человек будет скрывать от девушки, что он ее любит?
– А, вы об этом.
– Да, об этом.
– Но я же не могу!..
– Можете, можете. Где ваша сила воли?
– Дело не в том. Она подумает, что мне нужны ее деньги.
– Не подумает.
– Предположим. А другие?
– Чихать вам на других! Вы ее пожалейте, бедную.
– Богатую.
– Хорошо, богатую. Она страдает.
– Что она делает?
– Страдает. Горюет, скорбит, терзается. Если хотите – испытывает страшные муки.
Джерри до этого не додумался. По своей скромности он и не надеялся, что женщины могут страдать из-за него, словно он – тот демонический любовник [27], о котором писал Кольридж.
– Вы думаете, она все это чувствует? – на всякий случай проверил он.
– Конечно. Сидит и страдает. Он для нее – прекрасный принц. Каждое утро она ждет – а вдруг уже едет на белом коне? Но он не едет, вы не едете. Вот она и плачет, что там – рыдает. Ничего не ест, а по ночам кусает подушку, вся наволочка в дырках.
Снова – как тогда, в суде, – Джейн убедила его. И впрямь, подумал он, ему пора повидаться с врачом. Человеку, способному выбросить жемчужину, самое место в сумасшедшем доме, там он будет истинной звездой.
Сомнения, которыми он так гордился, исчезли, словно их и не было. Джерри шагнул к Джейн и пылко произнес ее имя.
– Джейн! – сказал он. – Джейн…
– Минутку, дорогуша!
Это сказала не она, а Чиппендейл, по-видимому, спасшийся из ловушки.
– Прошу прощенья, – продолжал он, учтиво подмигнув, – хозяин хочет с вами потолковать.
Хотя о сэре Криспине вполне резонно говорили, что если люди – костяшки домино, то он – две пустышки, какой-то разум у него был. Узнав, что племянника застали в шкафу, он сразу все понял. Племянники, размыслил он, не сидят в шкафах из прихоти. Значит, Уиллоуби решил, что две головы лучше, чем одна, и зачислил в свои ряды Джерри. Чего и ждать, если ему не терпится!
