Пустота Евы - Линьков Алексей

Обед был готов, но девочек все не было. Солнце перевалило за зенит, беспокойство мамы было все сильней. Обычно, когда они ходили за грибами, на это уходило не более двух часов. Только один раз они по дороге встретили подруг и заигрались с ними в лапту, отчего вернулись только к обеду. Обеденное время уже прошло, и девочкам давно было пора вернуться. Алена взяла на руки Еву и вышла из дома, подперев метлой входную дверь, для того, чтобы все знали, что дома никого нет. Она подошла к забору соседского дома и позвала хозяев дома:

– Вера! Вера! Ты дома?

– Чтось? – высунулась из окна женщина в белой косынке на голове.

– Не видела моих девок? Ушли по грибы с рассвета, и до сих пор нет! – от криков проснулась Ева и запищала. – Тихо крошечка, тихо милая, – Алена начала укачивать дочку.

– Не видась сегодня! А куда пошли?

– К березняку пошли, где просека старая!

– Не видела милая! Сходи к Потаповым, они утром по грибы хотели идти.

– Хорошо пойду! Если вдруг вернуться, пока меня нет, то накажи, чтобы из дома никуда.

– Хорошо милая, побегай. Я посмотрю с веранды, – соседка закрыла окно. Алена быстрым шагом пошла к Потаповым, их дом находился с другой стороны деревни. По пути она зашла к девочкам, которые дружили с ее дочерями. Они сказали, что их не видели со вчерашнего дня. Беспокойство Алены усиливалось. Сердце бешено стучало. Потаповы давно вернулись из леса, но они ходили совсем в другое место и тоже девочек не видели. Алена побежала домой, метла все так же стояла у входной двери. Сердце колотилось, на глазах начали появляться слезы. Женщина не знала, что предпринять, с Евой на руках она не могла идти в лес.

«Вася только к вечеру будет, сыновья должны скоро с пахоты быть», – думала Алена, заходя в дом. Кот все так же спал в люльки; он даже не открыл глаза, когда Алена вошла в дом.

Рыжуха медленно, с полузакрытыми глазами, тащила за собой телегу. Солнце уже близилось к горизонту, давая понять, что скоро все погрузится в темноту. Василий был доволен: рыбы удалось выловить почти целый мешок. Он уже представлял, как его жена обрадуется улову. Можно было поесть сейчас и навялить на зиму. Перед глазами стояла свежая похлебка из окуня, ее аромат разносился по всему дому, вся семья сидит за столом, и ждет, когда Алена разложит всем по тарелкам свежую ушицу. Миша в это время продолжил свою войну с оводами: он сорвал себе вицу и, представляя, что это сабля, отмахивался от приставучих насекомых.

Когда солнце уже наполовину завалилось за горизонт, телега въехала в деревню. Василий увидел, как ему навстречу бегут сыновья: Степа с Ваней. Они что-то кричали, но отец их не слышал, так как было еще слишком далеко. «Вон как радуются, встречают, мальчики мои», – думал отец.

– Батя…! Ба…! Пропали…! Нет…! –кричал старший сын, но голос доходил до отца обрывками.

– Что сынок? Не слышу! – улыбаясь, в предвкушении вкусного ужина, отвечал отец.

– Сестры пропали! Утром в лес ушли и до сих пор нет! – наконец голос донесся отчетливо. Улыбка спала с лица отца, к горлу подступил ком.

3. Ева

Я сидела на вокзале и ждала. Ждала, когда смогу уехать из этого города, оставив все в прошлом. Я рано приехала на вокзал, до отправления поезда, идущего в Москву, было еще четыре часа. Чтобы отвлечься от мыслей, которые меня тяготили, и хоть как-то убить время, купила газету, пытаясь вникнуть в смысл статей, напечатанных в ней.

«Овощной вакуум: как его заполнить? Урожай 1988 год», – называлось одна из статей. Я начала ее читать:

«Пустыми оставили прилавки овощных магазинов Владивостока работники Приморского краевого управления торговли. Вместо овощей они предлагают покупателям победные реляции о досрочном перевыполнении планов.

– Складывается парадоксальная ситуация, – говорит директор совхоза «Кролевецкий» В. Берзых. – Мы буквально задыхаемся от трудностей с реализацией отборной продукцией, а в магазинах пусто. Торговля взяла нас «в тиски» договорами, заключенными в начале года. Все, что ими предусматривалось, мы уже поставили. Готовы увеличить поставки, но работникам прилавка невыгодны новые хлопоты. План они выполнили».

Я отложила газету, не могла воспринимать то, что там было написано. Мысли перебивали содержание статьи. В июле я отметила восемнадцать лет со дня своего рождения, и меня отчислили из детского дома. Выдали школьный аттестат, паспорт, сто рублей и, попрощавшись, пожелали удачи в «нелегком пути моего становления как взрослого и самостоятельного человека». По направлению я должна была отправиться в ПТУ и после выпуска стать квалифицированной дояркой, получив комнату в общежитии. Данные перспективы меня не радовали, хотелось чего-то большего, чем снабжать граждан страны свежим молоком. Конечно, я не обесценивала труд доярок и пользу, которую они приносили советскому человеку, но я всегда считала, что мое призвание намного выше.

Своих родителей я почти не помнила, только какие-то обрывки. Эти обрывки в памяти всегда были связаны с любовью, с большой и чистой любовью. От этих воспоминаний исходил свет, тепло. Я представляла, как сижу у папы на коленях, как он что-то шепчет мне на ухо, и я смеюсь, как мама поет колыбельную, а я засыпаю под ее нежный голос, как сестры заплетают мне косы и обсуждают мальчиков из соседних деревень, как братья защищают меня от грозного соседского петуха, который собирался меня клюнуть. Я не помню, было ли так все на самом деле, но я думала, что все это было, или было что-то подобное. Знаю одно: эти воспоминания – единственные светлые, которые были у меня за восемнадцать лет жизни. Потом семья трагически погибла, и я отправилась к злой и противной бабушке, у которой прожила недолго: она умерла от старости. После этого начались мои бесконечные скитания по детским домам. Где-то было лучше, где-то хуже, но везде встречала безразличие взрослых к таким сиротам, как я. Везде был страх, ненависть, тьма. Многое стерлось из памяти. Хорошее могу сказать про детский дом, в котором я прожила последние четыре года. Там мне дали образование, учителя были требовательными, иногда даже жестокими, но я им была благодарна. За четыре года я изучила всю математику, геометрию, химию, физику, биологию, историю и другие предметы, которые учили дети в обычной средней школе. Эти четыре года я почти не общалась со сверстниками, я училась, насыщала себя знаниями, которых недополучила за годы, проведенные в других детских домах. Я вышла за школьную программу и самостоятельно познавала науки, которые изучали в институтах. Всех больше я углублялась в географию, историю. Эти науки позволяли мне выйти за пределы своей комнаты в детском доме. Я могла путешествовать по страницам учебников: представлять себя в высоких горах, или представлять себя зажиточной дворянкой девятнадцатого века.

Было у меня еще одно воспоминание, которое я хранила глубоко в сердце – воспоминание о мальчике по имени Адам. Я с ним познакомилась в другом детском доме, в котором я пребывала до того, как попасть в свой последний. Мальчик был светлым пятном в мире страха, безумия, ужасов, которые были вокруг. Он мне показал, что даже в самом темном месте может зародиться лучик света. И Адам, возможно, сам того не понимая, показал мне это. Если представить самое темное место на планете: бесконечная пустота, страх, ненависть – но даже здесь может зародиться надежда, любовь, свет. Даже здесь можно прийти к свету и хоть на немного вырваться из окружающей пустоты безразличия и ненависти. Я была благодарна этому мальчику: он сохранил мою душу, сохранил смысл моего существования и пребывания на этой земле.

Я не знаю, что случилось с Адамом, в какой-то момент он просто исчез из моей жизни. Его перевели в другой детский дом или, может, забрала приемная семья – я не знала. Адам исчез. Позже меня перевели в мой последний детский дом, откуда меня и отчислили в связи с достижением восемнадцатилетнего возраста. Я пыталась найти Адама: писала в разные ведомства, в больницы, тюрьмы, давала объявления в газетах, писала в старый детский дом, где мы познакомились, – но безрезультатно; ни одного ответа я так и не получила.