Летнее зелье (ЛП) - Ааронович Бен

Призрачные лошади, Крофт-Амбре, летние месяцы — это кому-нибудь ничего не напоминает?

Барнаби, отдадим ему должное, продолжил расследование и обнаружил, что ряд других магических явлений в Эймстри, Мортимерс-Кросс и Яттоне — два привидения и, по иронии судьбы, неземной звон колокола — также прекратились.

Я уже гадал, почему Барнаби не спросил местные реки, знают ли они что-нибудь, когда нашёл вот это в JP05 — Встретил сегодня одну из речных нимф в омуте у моста в Литтл-Херефорде и, будучи побеждён её красотой, глупо попытался схватить её. На что она нанесла мне такой удар по голове, что мне пришлось немедленно отправиться к врачу, а затем пролежать в постели две недели.

Я сфотографировал это, чтобы показать Беверли потом.

— 1911 год, — подумал я. — Что случилось в 1911 году?

Более того, имело ли это отношение к моему делу? Призрачные лошади говорили «да», но в те времена лошади были так же распространены, как люди, так что… совпадение?

Я услышал шум на лестнице и, подумав, что, возможно, прибыл чай, высунул голову за угол, чтобы посмотреть, не нужно ли помочь. К своему изумлению, я увидел Хью Освальда, поднимающегося по лестнице ко мне — ступенька за ступенькой. Когда он увидел меня, он поднял дрожащую руку в знак приветствия, но был слишком запыхавшимся, чтобы говорить. Я двинулся помочь ему, но он отмахнулся, качая головой. Ему потребовалось по крайней мере десять минут, чтобы достичь кабинета, и в конце он принял мою руку, чтобы дойти до расчищенного места на диване.

Он с благодарностью сел и, задыхаясь, издавал извиняющиеся жесты. На это было больно смотреть. Я предложил ему бутылку воды из моей сумки, и он с благодарностью взял её, делая маленькие глотки между вздохами.

— Не думаю, что вам стоило подниматься по этим ступенькам, — сказал я.

Хрипы стали внезапно рваными, что встревожило меня, пока я не понял, что он смеётся.

— У меня был шанс получить бунгало в палладианском стиле, — сказал он. — Но я хотел башню. — Он снова замер, чтобы перевести дух. — В неё даже кресло-подъёмник не впихнуть, — Мелисса почти год пыталась найти способ. Издержки жизни в здании, состоящем под охраной государства.

Я предложил сходить за Мелиссой, но он был категорически против.

— Она скоро сама меня найдёт, — сказал он. — Я хотел немного побыть с тобой наедине. А она слишком суетится.

— Если вы уверены, — сказал я.

Его лицо потеряло часть своей багровости, а дыхание — хрипловатости.

— У меня кое-что для тебя есть, — сказал он и указал мне на сундук, спрятанный под пыльной красной подушкой и двумя томами Британники. Я открыл его и почувствовал запах камфоры и тёплый запах старой ткани. Внутри лежал длинный цилиндрический мешок цвета хаки с грубой плетёной плечевой лямкой. Я достаточно возился в подвале Фолли, чтобы узнать армейское снаряжение. На боку мешка было трафаретом выведено Oswald, H. 262041, и он был застёгнут на три пряжки. Содержимое было тяжёлым — по крайней мере два-три килограмма, я прикинул, когда вытащил его из сундука. По указанию Хью я положил его на пол перед его ногами и присел на корточки, чтобы расстегнуть его.

Когда я открыл его, выпала толстая брошюра с тускло-красной обложкой, на которой было написано Солдатская расчётная книжка. Когда я поднял её, между страниц вылетела фотография — сепия, выцветшая, с изображением молодого человека. Моложе меня, с шоком понял я, неловко позирующего в своей форме — несомненно, Хью Освальда. Я подобрал фотографию и протянул её и книжку Хью, который взял их, даже не взглянув. Он кивнул на мешок.

— Как думаешь? — спросил он.

Внутри мешка были два посоха размером и формой с черенки для кирок. На одном конце у них были рукоятки из обёрнутой ткани и кожи, а на другом — железный наконечник. Аккуратно выжжено на одной стороне было то же цифровое обозначение, что и на мешке, — навскидку, военный номер Хью, — и клеймо с молотом и наковальней, символ Сынов Вейланда [110] — легендарных кузнецов британского волшебства.

Изготовители посохов.

— Не стесняйся, — сказал Хью. — Они тебя не укусят.

Пара неудачных случаев научила меня определённой осторожности при обращении с незнакомыми оккультными объектами, так что сначала я просто коснулся поверхности дерева кончиками пальцев. Я сразу же почувствовал это — царапающее, танцующее, извивающееся, пропитанное мёдом, тёплое, интимное жужжание улья.

— Вы держали это на своём чердаке? — спросил я.

— Собственно говоря, да. Хорошо подмечено, — сказал Хью. — Возьми как следует. Тебе не будет больно.

Я сжал руку вокруг одного посоха и поднял его как дубинку. Он был тяжёлым и удобным и мог бы, если я хоть что-то понимаю, сослужить хорошую службу в рукопашной в крайнем случае. Случалось ли ему быть в таком крайнем случае? Использовал ли этот хрупкий старик, которому приходилось собирать силы, чтобы есть тосты, чтобы огреть им какого-нибудь бедного ничего не подозревающего немца? Получай, Фриц! Отведай английского дуба. Я почувствовал тогда его сердце — биение молотов и жаркое дыхание кузницы, а за ними — реки стали и океаны угля, и лязг, лязг, лязг Империи.

Не знаю насчёт врага, но меня это напугало до чёртиков.

— Я хочу, чтобы ты взял их, — сказал Хью.

— Я не уверен, что мне следует их брать, — сказал я. — Разве Мелисса не захочет их?

— А теперь послушай меня, парень, — сказал Хью. — В 1939 году мы понятия не имели, что нас ждёт — конец света может наступить без всякого предупреждения, и мудрый человек позаботится, чтобы у него была припрячена большая палка на всякий случай.

Я кивнул.

— Спасибо, — сказал я. Я положил посох обратно в мешок и застегнул его.

Более практичное оружие, подумал я, из менее цивилизованной эпохи.

— Что на самом деле случилось в Эттерсберге? — спросил я. Вопрос, который я отчаянно хотел задать.

— Операция «Рябчик» [111], — сказал Хью.

— Что пошло не так? — спросил я.

— Что пошло правильно? Мы стали жадными, думали, что война почти закончена, и начали думать о будущем, о том, какова будет наша роль, какова будет роль Фолли, ордена, Англии, Империи.

Он посмотрел на бутылку воды, которую держал, словно пытаясь вспомнить, зачем она.

— Это была гордыня, — сказал он, отпил ещё немного и, когда заговорил снова, его голос стал сильнее. — Найтингейл был против с самого начала, говорил, что нужно послать Королевские ВВС и разбомбить лагерь с большой высоты. Он сказал, что это единственный способ быть уверенным. — Он с недоумением посмотрел на меня. — Я что-то смешное сказал?

— Никак нет, сэр, — сказал я. — Вы упомянули жадность. Жадность до чего?

— До войны были некоторые блестящие молодые умы, — сказал Хью. — По обе стороны. Такие люди, как Дэвид Мелленби, которые говорили, что, возможно, удастся сформулировать теорию, объединяющую магию с теорией относительности. — Хью снова замолчал, глаза расфокусировались. — Или это была квантовая теория? Какая из них с котом?

— Кот Шрёдингера? — сказал я.

— Вот именно, — сказал Хью.

— Квантовая теория, — сказал я.

— Он называл это «закрыть разрыв», — сказал Хью. — У него было много друзей за границей, особенно в Германии — все практики или учёные — что было чертовски необычно, понимаешь. Он воспринял начало войны очень плохо, как личное предательство. Понимаешь, нацисты взяли его работу и… я не уверен, какое слово здесь подходит.

— Извратили?

— Нет, — сказал Хью. — Мы думали, что они, возможно, закрыли разрыв, но методы, которые они использовали… — Хью дрожал, и я подумал позвать его дочь, но затем увидел выражение его глаз и понял, что это гнев. Не просто гнев, а ярость — даже семьдесят лет спустя. — Они делали ужасные вещи с живыми заключёнными, с мужчинами, женщинами, фейри и…

Он замолчал, его грудь вздымалась, и он оглядел свой кабинет, моргая.