Матабар X (СИ) - Клеванский Кирилл Сергеевич "Дрой"

— Что тебя тревожит, малыш? — прогудел густой, гулкий бас, похожий на то, как буря шумит в бездонных ущельях горных троп.

Маленький охотник ответил не сразу, но медведь не торопил.

— Почему ты… почему ты… их всех… всех, Гута.

— Потому что они были голодны, малыш, — спокойным тоном размеренной реки пробасила живая гора. — И я тоже был голоден. Мы пришли за одной добычей. Мы не смогли разойтись миром, и нам пришлось сразиться. Я оказался сильнее.

— Но ты пришел в их логово, — шмыгнул носом маленький охотник, — к тем, кто не спорил с тобой на тропах охоты.

— Пришел.

— И отправил их на пути Спящих Духов.

— Отправил.

— Почему⁈ Они ведь ничего тебе не сделали⁈ Они…

Лапа, тяжелее молодого дуба и больше древнего валуна, обвила маленького охотника и прижала его к груди громады.

— Слушай… слушай, малыш.

И маленький охотник прислушался. К тому, как в недрах живого горного утеса билось его обжигающее сердце размером с целый кряж. Как оно то и дело сбивалось с ритма. Словно плакало. Тихонько и незаметно ни для кого, кроме его хозяина.

— Ты… не хотел? — удивился маленький охотник.

— Не хотел, — прогремела гора, но своего друга так и не отпустила, прижав чуть сильнее.

— Тогда почему?

Медведь замолчал. Он хранил тишину так долго, что небо успело затянуться тенями, среди которых мерцали души тех, кто уже бродил по невидимым тропам среди последних снов Спящих Духов. Око Духа Ночи освещало им пути в краю, где все они, кто ходят тропами охоты и добычи, однажды встретятся, чтобы быть одного племени, не знающего больше ни вражды, ни Голода.

— Наверное, малыш, пришло время, что не расскажет тебе ни могучий Эргар, ни умная Атта’нха, ни хитрая Шали, ни этот несносный, но очень мудрый бельчонок, — проворчал медведь, укладываясь на бок и прижимая влажный нос к спине маленького охотника. — Но видят Спящие Духи, как же я не хочу этого делать…

Маленький охотник почувствовал, как по его ногам стекает что-то влажное. Что-то влажное и, судя по запаху, очень соленое.

— Гута?

— Не оборачивайся, малыш! — чуть громче прежнего прогудела гора. — Не оборачивайся… и слушай. Сейчас хорошие времена, малыш. Сон Спящих Духов щедр для охотников на добычу, а для добычи леса щедры на их пищу. И потому мы живем в мире. Охотники не забирают больше, чем должны. А добыча множится и плодится, как того сама пожелает.

— Да, Эргар говорит то же самое.

— Потому что это так, малыш, — медведь бережно, боясь сделать лишнее движение, потерся о его спину. — Но бывают и другие времена. Страшные времена, малыш. В такие времена охотники едят охотников, а добыча пожирает собственных детенышей.

Маленький охотник чуть не вскрикнул.

— Разве такие времена бывают, Гута?

— Бывают, малыш, и я молю Спящих Духов, чтобы в своих всеведущих снах они не увидели, как ты идешь сквозь такие времена, но ты все равно должен услышать, что я скажу, — слезы медведя, которые он не хотел, чтобы маленький охотник видел, стали лишь горячее. — Эти леса полны слабых охотников, малыш. И их намного больше, чем нас, сильных. И когда времена спокойны, когда добычи всем хватает, нам не о чем спорить. Сильные знают, что они сильные и живут в покое и мире, но слабые… они не могут забыть, что они слабы. И потому они говорят. Очень громко. Так, чтобы их все услышали.

— Что говорят?

— Что сильным быть плохо, малыш. Что быть сильным — значит быть не таким, как они. А слабые не любят не таких, как они. Не любят сильных.

— А почему?

— Потому что боятся. Потому что страх — он как самая теплая и самая сухая из нор. Самая лучшая из нор, малыш. И потому что слабость — лучшая пища для страха, малыш. Она притягивает его. Подпитывает. Она как…

— Как улей для тебя, да? — засмеялся маленький охотник. — Я помню, как прошлым сезоном тающих снегов ты целую неделю выл из-за того, что тебе пчелы весь нос разворотили.

— Подо мной ветка надломилась! — возмутилась живая гора и снова потерлась о маленького охотника, от чего тот засмеялся. Слишком щекотно. — Слушай, малыш… Страх как пожар. Он поджигает все вокруг себя. И когда его слишком много, то и самым могучим деревьям не справиться. И они тоже начинают бояться.

— Кого?

— Самих себя, малыш, — печально вздохнул медведь. — Сильный, поддавшись словам слабого, начинает бояться самого себя. Считать себя неправильным. Слишком жестоким. Слишком кровожадным.

— Потому что у него больше клыки и крепче когти?

— Вовсе нет, малыш, — покачал головой медведь. — Порой даже тот, у кого самые длинные когти и самые быстрые клыки, все равно слаб.

— А как тогда… как тогда понять, Гута, кто сильный, а кто нет?

Медведь снова замолчал. Они вместе с маленьким охотником лежали в можжевельнике и смотрели на то, как по небу бродили души ушедших. Порой то одна, то другая душа, оставляя на бескрайней черноте яркие росчерки, отправлялась навестить своих живых потомков, делясь с ними памятью ушедших времен.

— По их ранам, малыш, — с болью в голосе прошептал Гута. — Раны убивают слабых, но не сильных. И чем сильнее охотник на тропах, тем больше у него ран.

— У Эргара почти нет шрамов, но он один из сильнейших!

— Если не самый сильный, — согласился Гута. — Но порой ты не можешь увидеть чужие раны своими глазами, малыш. Ты можешь их лишь… — громадная лапа снова прижала маленького охотника к груди, где все так же плакало сердце, заставляя громаду проливать самые настоящие слезы, — услышать. Слабый всегда боится сильного, даже если сильный будет пытаться защитить и сберечь слабого, малыш.

— Но это ведь глупо! Почему так?

— Потому что им страшно, малыш, видеть чужие раны. Потому что им страшно представить, что им самим, возможно, придется носить такие же. А они не хотят. Они боятся. Страх правит их жизнями, — горячее дыхание немного обожгло спину маленького охотника. — Я пришел в их логово, малыш, потому что если бы не пришел, они бы однажды снова встали на моем пути. И не только они. Весь лес бы узнал, что медведь Гута не так силен, как был раньше. Что он не может защитить свои тропы.

— Но ведь это не так!

— И это знаешь ты, маленький друг, но не другие, — влажный нос потерся о бок маленького охотника. — Но теперь лес услышит, что случилось со стаей волков, решивших поспорить со мной за добычу. И сотни других душ подумают прежде, чем попытаться повторить участь той стаи. Скольких спасет это, малыш? Скольким сохранит жизнь? Сколько стай останутся целы и невредимы, потому что вовремя уйдут с моей тропы?

— Но… но… это ведь…

— Жестоко, малыш?

— Очень, — кивнул маленький охотник.

— И это так, — не стал спорить медведь. — Но слово «жестоко» выдумали слабые и пугливые, малыш. Его и еще много других.

— Зачем?

— Потому что это оружие против нас, маленький охотник. Против сильных. Против раненых, но выживших. Что более жестоко, маленький охотник, отправить к Спящим Духам одну заблуждавшуюся стаю или дать возможность еще десяткам других ошибиться в своих нюхе и зрении?

Маленький охотник открыл было рот и тут же закрыл, так и не зная, что ему ответить.

— Но закон охоты запрещает забирать у леса больше, чем нужно, чтобы утолить голод или защитить свою жизнь! Из стай охотников выгоняют Пьяных от Крови! А охотники-одиночки по весне не заводят с такими потомства!

— А ты знаешь, как отличить Пьяного от Крови, малыш?

Маленький охотник задумался.

— Нет.

— А ты прислушайся снова.

И маленький охотник вновь услышал плачущее сердце.

— Пока твоя душа противится твоим лапам и клыкам, малыш, пока ты не хочешь делать то, что должен, но делаешь, потому что должен, ты не опьянеешь и, когда встретишь Спящих Духов и своих предков на их путях, ты будешь так же горд, как и они.

Маленький охотник смотрел на небо.

— А мои предки, Гута… они там? Тоже там? Среди огней?

— Да, малыш. Почти все они уже там. И они ждут нас. Но просят не торопиться. Просят, чтобы мы пришли к ним как можно позднее. Но, тем не менее, они ждут.