Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния

– Проходите в уголок и поговорим.

– Замечательно! Замечательные представители человечества! Духовные и замечательные!

– Но их не существует. Разве вы не видите пруд за головой профессора? Разве вы не видите лебедя, проплывающего за юбкой Мэри?

– Я представляю себе маленькие огненные розы, украшающие их.

– Маленькие огненные розы похожи на светлячков, усыпавших глицинии, которые мы вместе видели во Флоренции, – парящие атомы огня, горящие в полете светлячки – горящие, но не думающие.

– Горящие, но не думающие. Равно как и все книги позади нас. Вот Шелли⁹⁷, вот Блейк⁹⁸. Подбросьте их вверх и смотрите, как стихи опускаются вниз, словно золотые парашюты, мерцая, кружась и осыпаясь дождем из цветов в форме звезд.

– Мне процитировать вам Шелли? “Уходи! Потемнела равнина…”⁹⁹

– Подождите, подождите! Не сгущайте нашу прекрасную атмосферу до капель дождя, падающих на мостовую. Давайте еще подышим огненной пылью.

– Светлячки в цветках глицинии.

– Бессердечно, я согласна с вами. Но взгляните, какие чудесные бутоны нависают над головой; какие огромные люстры, золотые и пурпурные, свисают с неба. Разве вы не чувствуете, как тонкая позолота окрашивает наши бедра, когда мы входим, и как сизые стены размываются и трепещут вокруг нас, когда мы все глубже и глубже ныряем в лепестки, или же, наоборот, становятся тугими, как барабан?

– К нам приближается профессор.

– Скажите нам, профессор…

– Мадам?

– Как вы считаете, нужно ли соблюдать грамматику? И пунктуацию. Вопрос о запятых Шелли мне чрезвычайно интересен.

– Давайте присядем. По правде говоря, открытые окна после заката – стою к ним спиной – разговор, конечно приятен… Вы спросили о запятых Шелли. Довольно важный вопрос. Вон там, немного правее от вас. Оксфордское издание. Мои очки! Наказание за вечерний наряд! Без них не решаюсь читать… К тому же запятые… Современный шрифт безобразен. Создан в угоду убогой современности; признаться, я не нахожу ничего восхитительного в современности.

– Я с вами полностью согласна.

– И что? Я боялся несогласия. В вашем-то возрасте, в вашем… наряде.

– Сэр, я не нахожу ничего достойного восхищения у древних. Эти классики: Шелли, Китс¹⁰⁰, Браун¹⁰¹, Гиббон¹⁰² – есть ли хоть одна страница, которую можно процитировать целиком, хоть один абзац, хоть одно предложение, которое не исправило бы перо Бога или человека?

– Тсс-с-с, мадам. Ваше возражение весомо, но ему недостает рассудительности. Кроме того, ваш выбор классиков – какой духовный аспект позволяет вам соотнести Шелли и Гиббона? Разве что их атеизм… Но ближе к делу. Идеальный абзац, идеальная фраза; хм, моя память… да еще и очки, оставленные на каминной полке. Я заявляю. Но ваша критика относится к самой жизни.

– Конечно, сегодня вечером…

– Перу человека, представляется мне, не составило бы труда переписать все это. Открытое окно – сквозняк… И позвольте мне вам на ушко передать разговор этих дам, искренних и благожелательных, с возвышенными взглядами на судьбу негра, который прямо сейчас трудится под плетью, чтобы добыть каучук для некоторых наших друзей, ведущих здесь приятную беседу. Наслаждаться вашим совершенством…

– Я поняла вашу мысль. Нужно исключить…

– Бо́льшую часть всего.

– Но чтобы доказать это, мы должны докопаться до самой сути, ибо мне представляется, что ваша вера – всего-навсего одна из тех увядающих анютиных глазок, которые покупают и сажают на ночь перед праздником, а наутро обнаруживают увядшими. Вы утверждаете, что Шекспира надо исключить?

– Мадам, я ничего не утверждаю. Эти дамы вывели меня из себя.

– Они доброжелательны. Они разбили свой лагерь на берегу одного из мелких притоков реки, откуда, нарвав тростника и обмакнув его в яд, с растрепанными волосами и желтоватой кожей они время от времени возвращаются, чтобы всадить его в бок тому, кто всем доволен; вот их доброжелательность.

– Их стрелы ранят. А еще ревматизм…

– Профессор уже ушел? Бедный старик!

– Но как в свои-то годы он умудряется обладать тем, что мы теряем уже сейчас? Я имею в виду…

– Да?

– Вспомните, как в раннем детстве, когда вы играли или разговаривали, перешагивали через лужу или подходили к окну на лестничной площадке, какое-то неуловимое потрясение заставляло мир застыть, превращая его в твердый хрустальный шар, и он на мгновение оказывался у вас в руках. У меня даже было некое мистическое убеждение, будто прошлое и будущее, слезы и растертый в прах пепел поколений также сгустились в шар; тогда мы были совершенны и целостны; все казалось возможным; это и составляло уверенность – счастье. Но потом хрустальные шары растворяются прямо в руках; кто-то говорит о неграх. Видите, что получается, когда пытаешься выразить свои мысли! Чепуха!

– Именно. Но какая же это печальная штука – здравый смысл! Сколько же отречения он воплощает! Прислушайтесь на мгновение. Различите один из голосов. Вот. “Как вам, должно быть, холодно здесь после Индии. После семи-то лет. Но привычка – это наше все”. Это и есть голос здравого смысла. Согласие. Они устремили свои взоры на нечто, что видят все. Они больше не пытаются разглядеть искорку света, маленькую фиолетовую тень, которая может оказаться плодородной землей на горизонте или всего-навсего отблеском на воде. Это все компромисс – безопасность, взаимодействие людей. Поэтому мы ничего не открываем; мы перестаем исследовать; мы перестаем верить, будто есть что открывать. “Чепуха”, скажете вы, имея в виду, что я не увижу ваш хрустальный шар, а мне даже стыдно пытаться.

– Речь – это старая рваная сеть, из которой рыба ускользает, стоит только забросить ее. Возможно, лучше молчать. Давайте попробуем. Подойдем к окну.

– Странная штука – тишина. Разум становится похож на беззвездную ночь, а потом прямо сквозь темноту проплывает великолепный метеор и гаснет. Мы выражаем недостаточно благодарности за это удовольствие.

– Ах, какие же мы неблагодарные! Когда я смотрю на свою руку, лежащую на подоконнике, и думаю о том, сколько же удовольствия она принесла, когда касалась шелка, керамики и горячих стен, когда лежала на мокрой траве или грелась на солнце, когда пропускала сквозь пальцы воду Атлантики, собирала колокольчики и нарциссы, срывала спелые сливы и ни на секунду с момента моего рождения не переставала сообщать мне о жаре и холоде, сырости и сухости, – я поражаюсь, что должен писать хулу на жизнь посредством столь чудесного сплетения плоти и нервов. Но именно это мы и делаем. Если так рассудить, литература – это летопись нашей неудовлетворенности.

– Знак нашего превосходства, нашего притязания на предпочтение. Признайтесь, вам больше по душе неудовлетворенные люди.

– Мне нравится меланхоличный шум далекого моря.

– Что это за разговоры о меланхолии на моем приеме? Конечно, если вы продолжите стоять в углу и шептаться… Нет, пойдемте, я вас представлю. Это мистер Невилл, которому нравится ваша литература.

– В таком случае – добрый вечер.

– В каком-то журнале, но я не помню точно, был какой-то ваш текст – я забыл название статьи – или это был рассказ? Вы пишете рассказы? Но не стихи, верно? Так много друзей, и каждый день появляется что-то новое, что… что…

– Никто не читает.

– Что ж, пускай это звучит невежливо, но я, если честно, весь день занят делами крайне неприятного или довольно утомительного характера, и то время, которое у меня остается на литературу, я провожу с…

– Мертвыми.

– Я чувствую иронию в вашем замечании¹⁰³.