Уроки греческого - Хан Ган

– Алло, – послышался голос.

Она открыла рот, выдохнула, вдохнула и снова выдохнула.

– Алло, – снова донесся голос.

Она крепко впилась пальцами в телефонную трубку.

«Ты не можешь его увезти. На такое долгое время… и так далеко… Ты безжалостная тварь – в тебе ни слез, ни крови».

Пока она не повесила трубку своими трясущимися руками, зубы звонко стучали друг о друга. Словно человек, бьющий себя по лицу, она с силой прошлась по коже лица руками – помассировала губной желобок, подбородок и губы.

В ту ночь впервые после того, как перестала говорить, она внимательно вглядывалась в свое отражение в зеркале. Не проговаривая этого, она про себя подумала, что глаза не могут быть настолько спокойными. Полилась бы оттуда кровь, гной или что-то наподобие грязного льда, она отнюдь не удивилась бы. Глаза отражали молчащую ее, а на молчащей ней снова были эти глаза, в которых – молчание… Бесконечная тишина.

Накипевшая в ней ненависть так и осталась в том месте, где она зародилась, и боль, что набухла пузырями, так никогда больше и не взрывалась.

Ничего не зажило.

Ничего не прошло.

Мужчина средних лет и студент-магистр, которые только что болтали друг с другом, уже успели выйти в коридор, взяв с собой по баночке кофе. Пока мужчина средних лет возвращался к своему месту, он говорил с кем-то по телефону:

– Вот, да, нужно подстраиваться не под тех, у кого все получается, а наоборот – под тех, у кого не получается. Если будешь просто идти за тем, у кого все получается, то какой смысл в обучении в храме? Что? Какие еще дополнительные занятия? Мы что – богачи, что ли? Дай-ка мне номер преподавателя, я завтра с ним поговорю.

Студент-магистр, переглянувшись с мужчиной среднего возраста, сел на свое место. «Ух-х», – произнес он, потянувшись. Шея хрустит – вперед-назад, влево-вправо. Десятиминутная перемена подошла к концу. Обычно всегда приходящий вовремя преподаватель сегодня решил опоздать. Вдруг накатывает тишина.

Она все так же неподвижно сидит за своей партой. Уже долго сидит в этом положении, так что спина, голова и плечи немного затекли. Она открывает тетрадь и внимательно разглядывает записанные в прошлый раз предложения. В промежутках между словами вписывает другие. Строгие правила времен, склонения существительных, запутанные залоги упорно прорываются и составляют несовершенное простое предложение. Язык и губы неосознанно готовятся приподниматься, ожидая первого звука.

γῆ ἔκειτο γυνή.

Женщина лежит на земле.

χιών ἐπὶ τῇ δειρῇ.

В горле – снег.

ῥύπος ἐπὶ τῷ βλέφαρῳ.

Вокруг глаз – грязь.

– Что это? – внезапно поинтересовался у нее студент философского факультета, сидевший с ней в одном ряду.

Она показывает на тетрадь, в которой на расстоянии друг от друга записаны на древнегреческом предложения. Она составила их, вдохновившись предложением с прошлого занятия – «Женщина лежит на земле». Она не запаниковала, не стала закрывать тетрадь, вместо этого она упорно вглядывалась в глаза парня, словно пытаясь разглядеть что-то во льду.

На оледеневшую поверхность ее жизни каждый день капали бесчисленные капли крови, а теперь породившая в ней новую боль новость от ребенка не смогла разрушить ее тишину. Она то долго чистила зубы, то подолгу стояла перед холодильником с открытой дверцей, то пинала передний бампер стоящего на остановке автобуса, то сбивала плечом товары с витрины. А каждый раз, закрывая глаза под прохладным одеялом, она видела улицу, где шел снег, незнакомых прохожих и ждущего ребенка в чужой одежде с таким белым лицом, что было не разобрать, она ли это или же ее ребенок.

Она понимала, что путь к речи становился все более призрачным, поэтому, если так будет продолжаться, она навсегда потеряет своего ребенка. И чем больше она это понимала, тем более призрачным он становился. Словно чем больше она этого желала, тем больше какой-то дух пытался лишить ее этой надежды. Она не могла стонать, поэтому «утихала» еще больше, и даже из глаз не вытекали ни кровь, ни гной.

– Это стихи? На древнегреческом?

Сидевший у окна студент-магистрант с лицом полным интереса обернулся к ней. Через открытую дверь вошел преподаватель.

– Посмотрите! – сказал шутливо студент с красными прыщами на лице, засмеявшись. – Она написала стихи на древнегреческом.

Сидевший за колонной мужчина средних лет в изумлении обернулся к ней и разразился смехом. Она удивилась и прикрыла тетрадь. Пока преподаватель шел к ней, она рассеянно на него смотрела.

– Это правда?.. Можно я посмотрю?

Будто пытаясь разобрать какой-то иностранный язык, она приложила все усилия, наклонив голову, чтобы расслышать, что он говорит. Она подняла взгляд на зеленоватого оттенка тяжелые – настолько, что от них будто голова может закружиться, – линзы его очков. Наконец, осознав ситуацию, схватила учебник, тетрадь, словарь и пенал и кинула все это в сумку.

– Нет, сидите. Можете просто не показывать.

Она встала, закинула сумку за плечо и направилась к выходу, по пути расталкивая пустые стулья.

Перед запасным выходом, ведущим к лестнице, какой-то человек сзади схватил ее за руку. Удивившись, она обернулась и впервые так близко увидела преподавателя древнегреческого. Обычно стоявший за трибуной, он казался повыше, и лицо его теперь почему-то выглядело намного старее.

– Простите, я не хотел вас беспокоить. – Задержав дыхание, он подошел к ней еще ближе и спросил: – Вы… меня не слышите? – Вдруг он поднял обе руки и стал что-то говорить на языке жестов. Повторяя одни и те же движения, он, словно поясняя их, вслух повторял: – Простите. Я хотел перед вами извиниться. – Она тихо глядела на его лицо – задержав дыхание, не собираясь останавливаться, он продолжал отчаянно жестикулировать руками. – Можете не говорить, можете ничего не отвечать. Я искренне извиняюсь. Я вышел перед вами извиниться.

Вдоль барьерных стен тянется трасса с односторонним движением. А по тротуару вдоль этой дороги идет она. Здесь не много прохожих и за состоянием дороги никто особо не следит. Через трещины в тротуарной плитке плотно проросла трава. Со стороны многоэтажных домов в роли ограждения густо росли акации, протягивающие друг к другу свои ветки, похожие на толстые и темные руки. Во влажном ночном воздухе в противную смесь перемешались запахи травы и выхлопных газов. Звук двигателей разрывает ее барабанные перепонки, словно тысячи лезвий коньков. В траве рядом с ней медленно стрекочет кузнечик.

«Странно. Такое ощущение, что я уже переживала эту ночь. Словно я уже шла по этой дороге с похожим ощущением стыда и потерянности».

Но тогда она еще говорила, поэтому чувства были сильнее. А теперь она безмолвна.

Слова и предложения покинули тело, словно призрак, и держатся от нее на таком расстоянии, чтобы она могла их слышать и видеть. И благодаря этому расстоянию ее недостаточно сильные чувства отходят, словно плохо клеящиеся кусочки скотча.

Она только смотрит. И на что бы ни смотрела, ничего из этого не переводит в текст.

Образы людей все так же бросаются в глаза, и их образы стираются вслед за ее шагами. И она не провожает их ни единым словом.

Одной летней ночью, подобной этой, она шла одна по улице и засмеялась.

Она смотрела на круглую на четырнадцатый день месяца луну. Ей показалось, что луна похожа на человека с надутым лицом, а ввалившиеся круглые кратеры – на глаза, скрывающие разочарование. Это ее и рассмешило.

Ощущение было таким, словно слова внутри нее сначала притворно рассмеялись, а потом этот смех отразился и на лице.