Уроки греческого - Хан Ган

Конец июня, ночь. Жара сменила внезапно отступившую тьму. Это было не так давно – она пропустила ребенка вперед и шла с огромным холодным арбузом в руках. Ее голос тепло и тихо терялся в воздухе. Губы не были стиснуты. И глаза не были наполнены кровью.

8

χαλεπὰ τὰ καλά.

Красота – это красота.

Красота – это сложно.

Красота – это благородно.

Все три перевода верны, потому что древние греки тогда еще не разделяли эти три понятия – красота, сложность и благородство. Как изначально в моем родном языке слово «свет» одновременно подразумевает и цвет, и свет.

После возвращения в Сеул из Германии я впервые отметил день рождения Будды. Я сходил в храм в квартале Суюри, куда мы часто когда-то давно ходили вместе с мамой и сестрой. Путь к храму раньше был занят полями картошки с обеих сторон, но теперь там все залито бетоном, на котором возвышаются многоквартирные дома одинаковой высоты. Когда я прошел через входные ворота, передо мной открылся вид на старый храм. Внутри с тех пор ничего нового не построили, а колокольня и пагода казались меньше, чем раньше. Многое казалось меньше, ведь до этого я тут бывал лишь ребенком.

Вечером того дня было разрешено свободно передвигаться по храму, поэтому я бродил и ждал, пока стемнеет. Может, потому что пожилые буддисты успели покинуть этот мир, пока меня не было, количество ламп уменьшилось, но красота никуда не исчезла и даже наоборот – ощущалась ярче по сравнению с моим детским впечатлениями. Если тогда фестиваль фонарей мне казался просто чудом, то теперь в меня словно что-то проникало.

Наконец полностью стемнело. Я присел в коридоре корпуса для гостей и наблюдал за тем, как дергался огонек внутри бумажных ламп после каждого дуновения ветра. Именно тогда я отчетливее всего ощутил, что красота и святость – это обозначающие одно и то же слова – и то, что свет и цвет – это единое целое. Я встал, только когда в одиннадцать часов закрыли зал для проповеди.

В этот момент в голове у меня возникла странная мысль. Направляясь к входным воротам, я вдруг пробормотал губами: «Пойдем домой?» Теперь нужно дойти до дороги, где находится автобусная остановка, это займет минут тридцать. Оттуда уже на автобусе до места, где я остановился, нужно было ехать час. Казалось, что этот автобус никогда до доберется до места. Сколько бы я ни пересаживался с автобуса на метро и обратно, у меня не получалось найти дорогу. Казалось, что я не могу сбежать из этой столь реалистичной ночи.

Такое было не в первый раз. После того как я переехал в Германию в десятых годах, мне постоянно снился сон с такими же событиями. В этом сне время было сумеречное и в окна автобуса виднелись вывески – ни на родном, ни на немецком языке – все было исписано какими-то незнакомыми мне буквами. Во сне я сразу же пытался сойти с этого автобуса, на который сел по ошибке, но не знал, какой автобус или какая остановка мне нужны. Но главная проблема была в том, что я не помнил, куда изначально направлялся. Я вглядывался в темнеющие улицы, мне не оставалось ничего, кроме как так же сидеть в задней части автобуса. То, что я чувствовал каждый раз, просыпаясь от этого сна, трудно описать.

Я попытался подавить до дрожи знакомые мне ощущения и отправился в путь. Ночной воздух был очень холодным. Красные бумажные фонари у меня над головой все так же покачивались, погруженные в красоту и тишину.

Тогда я вдруг пробормотал: «Мир – это иллюзия, а сны – это жизнь».

Но кровь течет, и слезы подступают.

9

Полумрак

Ты когда-нибудь ходила в полусумраке?

Идти сквозь холодный воздух в рассвет и ощущать хрупкость и теплоту человеческого тела. От каждого предмета исходит слабый сизый свет, и в только открывшиеся после сна глаза пробирается рассвет, словно чудо.

Когда мы жили на втором этаже дома, что был в конце улицы Кирьех, на рассвете я всегда выходил прогуляться по переулкам. А когда окутавшая воздух сизая атмосфера растворялась, я возвращался домой, и вы с родителями все еще спали. Внутри было темнее, чем снаружи, так что я включал лампу, испытывая сильный голод, поэтому копался в холодильнике. Достав пару грецких орехов и тихо их разжевав, я поднимался на цыпочки и возвращался в свою комнату.

Теперь все это невозможно. Теперь я могу спокойно передвигаться только в хорошо освещенных местах, в светлое время суток. Остается лишь воображать. Воображать, как я выхожу в рассвет из дома, который снимаю, и иду по темной улице без машин и прохожих, пока не дойду до нашего дома в квартале Суюри.

Помнишь наш дом в Суюри? Для того времени он был довольно большой, хотя ветер там дул сильный и зимой бывало трудновато. Фасадом дом выходил на восток, и мама всегда на это жаловалась, говоря, что из-за этого еще холоднее, но мне это нравилось. На рассвете можно было выйти в гостиную, когда всю мебель словно покрывали синие лоскутки. Этот пейзаж – будто сизые нитки бесконечно прорывались, переполняя прохладный воздух, – захватывал дух, и я любовался им, стоя в одном нижнем белье. Тогда я еще не понимал, что таким чарующим этот пейзаж был из-за моего плохого зрения.

Помнишь цыпленка, которого мы назвали Пиби? Я купил его тогда перед школьными воротами в бумажном пакетике и принес домой. Ты была такой маленькой, еще даже не пошла в школу, и от радости твое лицо покраснело. Мама разрешила нам его оставить только потому, что ты ее горячо уговаривала.

Но спустя чуть менее двух месяцев мы сломали пару деревянных палочек, треснутую часть обмотали много раз нитками и сделали крест. Тогда мы еще никогда не ходили на могилы у подножия горы и не видели ни могильных плит, ни плиты для подношений, поэтому сделали крест по подобию тех образов, что видели в западных сказках. Ты проплакала всю ночь и с распухшими глазами пошла руками откапывать мерзлую землю, отморозив себе руки. Взяв ложку, я пытался пробить ею землю, но она погнулась, пока обмотанный в марлевое полотенце Пиби все так же молчал.

Честно говоря, я пытался найти то место – место, где я встретил первую зиму. Но того дома больше нет, его разрушили и на его месте построили на два этажа повыше торговый центр. На том месте, где были цветочные клумбы, теперь проходит белая линия, обозначающая парковку, – в ряд выстроились две легковые машины, фургон и маленький грузовик. Разглядывая эти машины, чьи стекла и боковые зеркала были накрыты инеем, я заметил вываливающийся из моего рта белый пар, и тогда из меня невольно вырвалось: «Что же стало… с теми крохотными косточками?»

Рана́.

Я получил твое письмо и компакт-диск.

Ответное письмо я написал в ту же ночь, но оно мне не понравилось, поэтому я пишу его сейчас заново. Почему-то в последнее время, что бы я ни писал, все мне кажется безжизненным и скучным.

Кстати, у меня все хорошо, так что ты зря беспокоишься.

Нашел надежного врача, лечусь у него, готовлю и ем по расписанию. По утрам делаю получасовую зарядку, а после обеда провожу время в прогулках по переулкам.

Честно говоря, я думаю, что если кому и беспокоиться о здоровье, то это тебе. Ведь ты человек пламени – стоит тебе чем-то увлечься, так ты ныряешь в это головой, не оглядываясь на себя, и в итоге заболеваешь.

Брат как девчонка, а сестра как мальчишка. Помнишь? Родственники всегда про нас так говорили, а тебя это ужасно раздражало. Как и меня, когда мне говорили навести порядок в комоде. Или когда говорили собрать рюкзак. Или когда говорили ровно писать. Или когда говорили уважительно смотреть на взрослых. А ты на маму кричала так громко, словно проезжал локомотив: «Хватит! Я сейчас взорвусь, с ума можно сойти! Хоть в холодильник прыгай».