Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Если коротко, Якуб-и Снавбар хотел, чтобы мы вдвоем поселились в зеленом особняке и посвятили себя постижению мудрости — провели тысячи часов за разговорами о вселенной, небе, смерти и Боге. Даже в годы революции ему хватало эгоизма много времени посвящать себе, а после восстания он успел испробовать все удовольствия мира. Но, полностью посвятив свою жизнь управлению миром, он совершенно не успевал задуматься о его сути. Считал, что смог объять все поверхностное, что есть в жизни, но так и не проник в ее суть.

Живя в зеленом доме, я не чувствовал себя свободным. Много было вечеров, когда Якуб приезжал ко мне, и тогда мы выносили стулья под деревья. Зелень продолжала меня пугать, но мне нравилось его общество. В пустыне я привык к своего рода определенности. Несмотря на его деспотизм, двуличие, несмотря на то, какой хаос он сотворил в мире, с ним рядом я чувствовал некую определенность, хотя и не мог ухватить, где ее источник. Он внушал мне, что я почему-то непорочен, что сумел, вдали от войн и катаклизмов, сохранить чистоту. Он хотел, чтобы так оно осталось навсегда, хотел создать для нас обоих укрытие, где мы жили бы жизнью духа.

Особняк идеально подходил для размышлений. Я знаю, что после восстания все — президент, министры, политики, члены партийного политбюро [11] — обзавелись укромными местечками, у каждого имелся свой гостевой дом, собственные пристанища в пределах или за пределами городов. Вот и этот дом был одной из его особых укромных резиденций. Лишь много позже я выяснил, что у Якуба имелись и десятки других. Он, как и все чиновники послереволюционной эпохи, жил на широкую ногу, и все же случались ночи, когда внезапный страх, вопрос без ответа, невыносимый укол совести не давали ему уснуть, ввергали в смятение и гнали ко мне. Он поместил меня в этот особняк, чтобы, когда звуки тела, потребности и желания утихомирятся, когда душа раскроется для беседы, можно было приехать и набраться от меня знаний.

Я же в свою очередь получил то, чем не обладал больше никто, ни его друзья из политики, ни враги. Я оставался в неведении касательно случившегося за эти годы, и если открывал рот, то говорил о песках, звездах, ветре и тишине. Он мечтал присвоить не только власть, авторитет и право на удовольствия, но еще и красоту, непорочность и мудрость. Я слишком поздно понял, что он хочет заполучить абсолютно все. Того, что ему не принадлежало, он просто не замечал. Он покупал борцов, министров, земельные участки, улицы, красивые дома. За годы после победы революции [12] он почти все забрал в собственность себе — и своим друзьям. Покупал он даже поэтов, скульпторов и живописцев, инженеров, мулл из мечетей. Ему принадлежали специальные сады только для соловьев и другие, отдельные, для прочих птиц. Ему принадлежали виноградники, где он изготавливал вино, и другие, где он предавался плотским утехам. У него были особняки для себя и друзей, для пышных пиров, где подавали самые редкостные яства на свете. И тем не менее случались моменты, когда ему все прискучивало. Вот тогда-то он садился в машину и ехал ко мне. В ту ночь, когда я сказал ему, что хочу посмотреть мир, он невозмутимо ответил:

— Не выйдет. Мы с тобой состаримся и умрем здесь.

В этом доме я прожил с ранней весны до конца очень жаркого лета. Там были сотни видеокассет, тысячи книг, и я каждый день готовил изысканнейшие блюда. Но мне хотелось наружу. Однажды ночью я раз за разом повторял Якубу, что прошу меня отпустить. Он ответил:

— Тебя убаюкало это умиротворение? Скажи, ты думаешь, что повсюду в мире такое удовлетворение, музыка природы, стабильность? Вот ты сидишь в этой комнате и слушаешь пение соловьев. Думаешь, кто-то еще живет так же по-царски?

— Друг мой Якуб, — прервал я его, — я двадцать один год прожил в молчании и покое. Не говори, что я живу по-царски. Пока вокруг молчание, я узник — пока я окутан этим бескрайним, вселенским, беспокойным молчанием. Якуб-и Снавбар, они заточили меня в молчание. Я много об этом думал. Меня не мучили, ни в чем не обвиняли. Наказание состояло в том, что я всю жизнь проведу в молчании.

Он тут же — будто внушая мне истину, которую я отказываюсь понимать, — повысил голос:

— Ты был узником чего? Ночи, пустыни, вселенной, звезд, которые у тебя всегда было время рассматривать? Музафар-и Субхдам, как-то ночью, в разгар кровавой битвы, я вел свое войско вверх по крутому склону. Я поднял глаза и увидел небо. Миллионы звезд. Увидел собственную ничтожность в сравнении с величием вселенной, увидел себя внутри этого мира. Тут мне пришло в голову, что раньше у меня не было времени подумать про звезды, посмотреть на луну. В тот момент я понял, что потерял половину мира. Жизнь проходила, а у меня не было времени бросить взгляд за пределы войны. В ту ночь я бился головой о скалу и кричал: «Какое же лживое, бессмысленное, обманчивое слово — этот наш мир!» Музафар-и Субхдам, в ту ночь мы выиграли сражение, но я потерпел поражение, какого мне никогда еще не наносили. Нет, я не хотел проигрывать, но однажды ночью подумал о том, чтобы построить себе укрытие. Укрытие, где я смогу забывать обо всем, отдаваться блаженству ночи, тишины и природы, возвращаться душой на свое законное место — место ничтожного человеческого существа в огромной вселенной. Как тебе повезло! Мы все были узниками, но ты был из нас самым счастливым. Музафар-и Субхдам, ты не понимаешь, как непросто снова стать ничтожным человеческим существом в огромной вселенной. Научи меня становиться ничтожным, возвращаться туда, где мое истинное место.

Я никогда не забуду его слов. Он хотел вернуться к неким корням, которые, по его представлениям, у него отобрали, и он мог вернуть себе абсолютно все, только не их. Ему все было доступно — совершенно все, — но он не знал, как вернуть то сокровенное, что он утратил.

Прямо сейчас, пока я рассказываю вам звездной ночью эту историю, пока мы вслушиваемся в грохот моря, я могу поклясться вам его волнами, что Якуб-и Снавбар с первой минуты нашей встречи в поместье хотел освободиться от всего, стать отшельником — только не ведал как.

Однажды он попросил меня тоном побежденного:

— Музафар-и Субхдам, научи меня жизни узника, жизни пустынного дервиша. Научи жить в удалении от власти, богатства, удовольствий, женщин. Я прошу тебя.

Вы не поверите — он смиренно склонился и поцеловал мне руки, оросив их теплыми слезами, когда произносил: «Друг, научи меня. Прошу».

За все годы нашей дружбы никогда еще он не говорил с такой искренностью. Я ответил:

— Якуб, я ничему не могу тебя научить. Этому способны научить лишь годы одиночества. Я и сам это постиг не по собственной воле и очень долго всеми силами этому сопротивлялся. Я не стал тем, кем хотел стать. Год за годом страсти и удовольствия убивали меня изнутри. Якуб-и Снавбар, ты представить себе не можешь, какая это страшная мука — год за годом думать о том, что не суждено тебе увидеть цветок. Ты сидишь посреди бескрайнего моря песков, и в живых тебя удерживает только воображение. В своем воображении ты ешь яблоко или держишь в руке гранат. Выпадают ночи, когда ты готов отдать жизнь за запах граната или когда ты просыпаешься и обнаруживаешь, что в камере пахнет грушами. Во сне ты говоришь о воде. Самая странная вещь в пустыне — бутылка воды, которую тебе принесли. Эта вода — знак того, что мир все еще жив. По этой воде ты догадываешься, что где-то есть моря и волны. Якуб, вообрази себе: каждый день, прежде чем сделать глоток, я часами нюхал эту воду. Кто сказал, что у воды нет запаха? Какой идиот придумал такое? В той воде я ощущал запахи всего мира. Запах рыбы. Обоняние обострялось, и я ощущал самые сокровенные ароматы моря. Много лет тебя убивают твои страсти, а потом в один прекрасный день приходит осознание, что тебе уже ничего не нужно. Понимаешь, что все, чего ты страждешь, — миражи, а суть страстей погребена глубоко у тебя внутри. В этот миг можно перестать думать о своих страстях и вернуться к своим фантазиям. Настает, Якуб, момент — когда именно, не знаю — момент, когда тюрьма и укрытие сливаются в одно, их уже не разъединить. И тебе больше неведомо, узник ты или дервиш. Ты внезапно освобождаешься от всего, от всякого груза, кроме груза самой жизни. Не могу я никого научить. Мне неведомо, что это за миг и почему он настает. Это миг, когда язык перестает существовать. Этот миг не опишешь словами. Он сияет ярким светом, изнутри.