— Она не назвала имя, — сказала она.
— Пока, — ответил Рубен. — Но люди не идиоты. В комментариях уже угадывают. Через час кто-нибудь сложит лекции, книгу, город и дату. Через два появится тред. К вечеру нас будут отменять люди, которые вчера покупали курс по границам.
Я взял телефон и дочитал пост. Марина писала спокойно. Без истерики. Без обвинительного визга, который так удобно не воспринимать всерьёз. Она писала о том, что её муж начал меняться после книги, что сначала эти изменения казались живыми, что потом он стал использовать чужие фразы как щит, нож и обезболивающее одновременно. Она не называла меня. Но цитировала: «Никто никому ничего не должен». «Если не хотите — уходите». «Выбирайте себя». В конце было: «Я не хочу мести. Месть слишком простая. Я хочу разговора о том, что простые ответы иногда попадают в людей, у которых внутри не вопрос, а рана». Я вернул телефон.
— Хорошо написано, — сказал я.
Рубен посмотрел на меня так, будто я только что плюнул на отчётность.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Герман, сейчас не кружок литературного вкуса. Сейчас репутационный риск.
— Человек умер.
— Люди умирают каждый день. Репутация умирает один раз, если вовремя не вызвать реанимацию.
Ника закрыла глаза. Я видел, что у неё усилилась боль.
— Выйди, — сказал я Рубену.
— Что?
— Выйди. На пять минут.
— Нет.
— Тогда замолчи на пять минут.
Он хотел ответить, но, к его чести, не ответил. Просто сел в кресло, достал резинку, завернул её в салфетку и положил на стол. Без жвачки его лицо стало старше. И почему-то честнее.
— Нам нужна позиция, — сказал он уже тише. — Не потому что мне плевать на этого Илью. Не смотри так. Не плевать. Но если нас сейчас разорвут, ты не поможешь никому. Ни ей, ни себе, ни тем людям, которым ты реально помог.
— Ты правда в это веришь?
— Да, чёрт возьми. Верю. Иначе я бы давно продавал марафоны по женской энергии. Там хотя бы никто не ждёт совести.
Он устало потёр лицо. И вдруг я заметил под его глазом маленькую красную сосудистую точку. Такая появляется у людей, которые плохо спят, много держатся и делают вид, что у них просто график. Рубен был циником, но не картонным. Это сильно осложняло ненависть.
— Что ты предлагаешь? — спросил я.
— Короткое заявление. Соболезнования семье. Подчеркнуть важность индивидуальной помощи. Сказать, что материалы не заменяют терапию. Без признания ответственности. Без подробностей. И временно отменить ближайшие публичные разборы.
— А лекции?
— Пока оставить.
— Конечно.
— Не начинай. У нас контракты.
— У нас труп.
— У Марины труп, Герман. У нас кризис. Это разные существительные. Оба неприятные.
Ника тихо сказала:
— Господи, как ты ещё живой?
Рубен посмотрел на неё.
— На мяте и ипотеке.
Я снова взял дневник Ильи. Открыл наугад. Почерк в середине блокнота стал крупнее, резче.
«Сегодня понял, что никто не обязан меня понимать. Даже Марина. Даже Миша. Это сначала пугает, потом освобождает. Если я сам себя пойму, этого хватит».
Я показал страницу Нике и Рубену.
— Вот здесь, — сказал я. — Видите?
— Что? — спросил Рубен.
— Здесь началось.
Ника наклонилась ближе.
— Почему?
— Потому что он решил, что понимание других больше не нужно. А до этого он пытался быть рядом. С Мишей, с Мариной. Крошки, лук, корабль. Он не хотел убегать. А потом что-то повернулось. Кто-то или что-то убедило его, что близость — это зависимость, а одиночество — свобода.
Рубен посмотрел на меня внимательно.
— Ты хочешь выяснить, что?
— Да.
— Зачем?
Я хотел сказать: чтобы помочь Марине. Чтобы понять, что произошло. Чтобы исправить методологию. Чтобы написать честную книгу. Чтобы не дать другим людям повторить. Всё это звучало бы красиво. Даже, возможно, частично правдиво. Но Марина уже предупредила меня про красивые слова.
— Потому что он написал на полях: «Он сам так не живёт», — сказал я. — И я хочу знать, откуда он это взял.
Рубен медленно кивнул. Потом спросил:
— А если выяснится, что он был прав?
Ника посмотрела на меня. В номере стало очень тихо. Даже город за окном на секунду будто перестал шуршать своими курьерами, машинами и людьми, которые куда-то спешат, чтобы не остаться наедине с собой. Я закрыл дневник.
— Тогда будет хотя бы одна честная вещь в этой истории.
Рубен встал.
— Честность — переоценённая валюта. Ею трудно платить аренду.
— Зато удобно платить по долгам.
— Ты сейчас звучишь как персонаж своей книги. Это плохой знак.
Он забрал телефон, но у двери остановился.
— Я отменю интервью на сегодня. Юрист будет через час. И, Герман...
— Что?
— Не встречайся с Мариной один.
— Почему?
Он посмотрел на пакет.
— Потому что она не хочет тебя убить. С такими проще. Она хочет, чтобы ты сам начал.
После его ухода Ника долго молчала. Потом сказала:
— В этом он, к сожалению, не совсем идиот.
Я подошёл к окну. Внизу открывалось кафе. Курьер в красной куртке уже исчез. На его месте стояла девушка с ведром и мыла вывеску. День окончательно начался, без моего согласия. Я открыл телефон и нашёл пост Марины. Комментарии росли. Кто-то писал, что психологи — паразиты. Кто-то защищал «известного автора», ещё не зная точно, что защищает меня. Кто-то рассказывал собственную историю: «После таких советов мой муж ушёл». «А мне, наоборот, книга помогла». «Люди сами отвечают за свою жизнь». «Это опасно». «Это спасительно». «Это манипуляция вдовы». «Это важный разговор». Все были правы по чуть-чуть. В этом и заключалась мерзость. Я поставил лайк. Не знаю зачем. Может быть, потому что впервые за много лет не нашёл фразы лучше. Ника увидела.
— Ты идиот?
— Возможно.
— Рубен тебя убьёт.
— Пусть встаёт в очередь.
Я вернулся к столу, открыл дневник Ильи и начал читать дальше. Теперь это было уже не любопытство, не вина и не защита. Теперь в истории появилась нить, и я, как всякий человек с испорченным характером, не мог не потянуть за неё, даже понимая, что на другом конце может быть не ответ, а петля. Следующая запись была короткой.
«Сегодня Паша сказал, что Ланской — единственный честный человек в этой стране. Я спросил, почему. Паша ответил: потому что он не боится быть жестоким. Интересно. Я раньше думал, что честность должна быть доброй. Может, я ошибался».
Я прочитал имя ещё раз. Паша. Потом поднял глаза на Нику.
— Найди мне Павла.
— Какого Павла?
— Того, который научил Илью путать жестокость с честностью.
Ника взяла лист, посмотрела на запись, потом на меня.
— У нас в закрытой группе был Павел.
— Фамилия?
Она помедлила.
— Рогов. Адвокат.
— Почему ты так на меня смотришь?
— Потому что ты его помнишь.
Я не помнил. Или не хотел помнить. Это разные комнаты с одной дверью. Ника сказала:
— Ты унизил его на публичном разборе. Очень красиво. Зал тогда аплодировал.
И вот тут я вспомнил. Не лицо сначала. Аплодисменты.
Глава 4. Люди хотят не правду, а разрешение
Павла Рогова я вспомнил не сразу. Память вообще хитрая тварь: она охотно отдаёт тебе запах школьного коридора тридцатилетней давности, но прячет лицо человека, которого ты публично разделал под аплодисменты всего год назад. Может быть, это не память, а внутренний юрист. Он знает, какие документы лучше потерять, пока не пришли с обыском.
— Рогов, — сказала Ника. — Закрытая группа «Право хотеть. Глубокий уровень». Весенний поток. Адвокат. Сорок один год. Развод, конфликт с бывшей женой, проблемы с дочерью. Пришёл с запросом «перестать быть мягким».
— И я сделал его твёрдым?
— Ты сделал его зрелищным.
Она стояла у окна с папкой в руках. Утренний свет делал её лицо ещё бледнее, почти прозрачным. В такие моменты Ника была похожа на человека, который всю ночь вытаскивал кого-то из воды, а утром выяснил, что вода была у него внутри.
