Шесть правил для мёртвого человека - Корнелюк Алексей

— Откуда у тебя это? — спросил я.

— Я редактор. У нас есть привычка хранить улики против авторов.

— Зачем принесла?

— Потому что ты всё равно скоро попросил бы.

— Не уверен.

— Поэтому я и принесла.

Ника перестала жевать. Я смотрел на папку и чувствовал странное раздражение, почти физическое. Старые рукописи похожи на бывших любовниц: вроде бы сам когда-то хотел близости, а теперь неприятно вспоминать, как именно ты говорил. Тамара развязала резинки. Бумага внутри пожелтела по краям, хотя прошло не так много лет. Печатный текст, мои правки от руки, её пометки на полях. Красная ручка. Чёрная ручка. Местами жирные кресты. Местами слово «лишнее», написанное её безжалостным наклонным почерком.

— Первая версия твоей книги была другой, — сказала Тамара.

— Я помню.

— Нет, не помнишь. Авторы вообще плохо помнят собственную трусость. Они потом называют её «поиском формы».

Она вынула несколько страниц и положила передо мной. На верхней было название главы: «Когда желание говорит голосом боли». Я не взял лист. Просто смотрел. Ника тихо спросила:

— Это было в книге?

— Нет, — сказала Тамара. — Это мы убрали.

— Почему?

Тамара посмотрела на меня.

— Спросишь его или всё-таки меня?

Я взял страницу. Текст был мой. Несомненно мой, но другой. Более неровный, менее уверенный, с длинными фразами, в которых я ещё не боялся противоречить себе. Я начал читать.

«Человек, которому долго запрещали хотеть, часто принимает за желание первый сильный внутренний импульс. Но этот импульс не всегда ведёт к жизни. Иногда это месть. Иногда — попытка доказать, что боль была не напрасной. Иногда — детский крик, который наконец получил взрослое тело, деньги, паспорт и возможность уйти, хлопнув дверью. Поэтому вопрос “чего я хочу?” нельзя задавать без второго вопроса: кто именно во мне сейчас хочет? Взрослый человек или ребёнок, которому когда-то не дали слова?»

Я поднял глаза. В номере было тихо.

— Неплохо, — сказала Ника.

— Неплохо? — Тамара фыркнула. — Это было очень хорошо. Именно поэтому я сначала сопротивлялась.

— А потом? — спросила Ника.

— А потом мы решили, что это ломает книгу.

— Кто «мы»?

Тамара посмотрела на меня. Я посмотрел в сторону.

— Я, — сказал я.

Слово получилось маленьким. Почти неприлично маленьким для человека, который привык говорить на две тысячи мест.

— Расскажи, — сказала Ника.

— Что рассказать?

— Как ты решил вырезать главу, которая сейчас звучит как инструкция по предотвращению всей этой истории.

Я положил лист на стол. Взял воду. Отпил. Вода была тёплой, гостиничной, безучастной.

— Тогда книга была слишком сложной, — сказал я.

Тамара засмеялась. Не громко, но так, что хотелось попросить пощады.

— Вот оно. Любимое авторское алиби. «Слишком сложной». Продолжай, Герман. Сейчас будет про читателя, который не готов.

— Читатель действительно не готов.

— Читатель никогда не готов. Его работа — не быть готовым. Твоя работа — не использовать это как повод продавать ему половину правды.

Я почувствовал раздражение. Старое, знакомое. Раздражение на человека, который говорит правду в неподходящий момент, то есть в тот момент, когда ты уже почти нашёл себе оправдание.

— Ты сама тогда говорила, что книга разваливается.

— Да. Потому что она разваливалась. Но не из-за этой главы. Из-за того, что ты хотел одновременно написать честный текст и стать продаваемым автором, который говорит людям достаточно просто, чтобы они цитировали, но не настолько честно, чтобы они возвращали книгу в магазин со словами «мне стало хуже».

— Издательство хотело понятную книгу.

— Издательство всегда хочет понятную книгу. Издательство, если его не останавливать, вообще хочет одну книгу на все случаи жизни: «Полюби себя, заработай миллион и умри в ресурсе». Вопрос не в издательстве. Вопрос в том, что ты согласился.

Я молчал. Ника смотрела на лист. Тамара достала из сумки сигарету, покрутила в пальцах, поняла, что курить в гостиничном номере нельзя, и убрала обратно с лицом человека, который только что совершил нравственный подвиг без свидетелей.

— Я помню тот день, — сказала она. — Мы сидели в моём кабинете. Ты был злой, худой и ещё не такой дорогой. Принёс рукопись, в которой было много боли и мало маркетинга. Я сказала: «Герман, если оставить всё как есть, это будет хорошая трудная книга. Если собрать иначе — будет бестселлер». Ты спросил: «А нельзя и то и другое?» Я сказала: «Можно, но тебе придётся выдержать, что люди не будут хлопать на каждой странице». Ты выбрал хлопки.

— Не так.

— Именно так. Просто ты назвал хлопки «доступностью».

Эта женщина была невыносима. Возможно, поэтому я доверял ей больше, чем большинству людей. Она не давала мне быть благороднее, чем я был. В литературе это полезно. В жизни — мерзко. Ника взяла второй лист.

— Здесь ещё.

Она прочитала вслух: «Если человек говорит “я хочу уйти”, это не всегда значит, что он хочет свободы. Иногда он хочет, чтобы его остановили. Иногда хочет наказать тех, кто не заметил его боли раньше. Иногда хочет исчезнуть до того, как его бросят. Иногда хочет не новой жизни, а чтобы старая наконец признала, как сильно его ранила». Ника опустила лист.

— Почему это не вошло?

— Потому что, — сказала Тамара, — после такой главы уже нельзя было спокойно написать: “Если плохо — уходите”. Пришлось бы каждый раз уточнять: а что именно вам плохо, от кого вы уходите, кому мстите, кого зовёте, кого проверяете, кого наказываете своим исчезновением. А уточнения плохо смотрятся на афишах.

Она говорила спокойно, но в голосе было что-то ещё. Не только профессиональное раздражение. Личное.

— Тамара, — сказал я, — ты ведь не просто поэтому приехала.

Она посмотрела на меня. Очки в её руке качнулись.

— Не просто.

— Сын?

Ника подняла голову. Тамара медленно положила очки на стол.

— Какой ты всё-таки иногда наблюдательный мерзавец.

— Ты сама сказала, что сын перестал с тобой общаться после моей книги.

— Я сказала?

— Не сегодня.

— Значит, когда-то сказала. Старость. Начинаешь разбрасывать исповеди, как чеки.

Она села в кресло. Впервые за всё утро выглядела не как редактор, пришедший править пожар, а как женщина пятидесяти двух лет, которой нечем занять руки, кроме сигареты, которую нельзя курить.

— Его зовут Костя, — сказала она. — Тридцать. Дизайнер. Умный, вредный, с ужасным вкусом на женщин и прекрасным вкусом на книги, что, вероятно, моя вина и моё наказание одновременно. Мы не разговариваем два года.

Ника тихо спросила:

— Из-за книги Германа?

— Нет. Из-за меня. Книга просто дала ему язык. Это разные вещи, но матерям удобнее путать.

Она усмехнулась. Без радости.

— Я была отвратительной матерью. Не в стиле «запирала в чулане», нет. Всё прилично. Хорошая школа, врачи, море, книги, английский, кружки, чистые рубашки. Но я редактировала его, как плохую рукопись. Здесь исправь. Тут не так чувствуешь. Это лишнее. Это слабое место. Не говори таким тоном. Не будь похож на отца. Не сутулься. Не ной. Не выбирай эту девочку. Не поступай туда. Не пиши эту ерунду. Я называла это заботой. Он вырос и прочитал твою книгу. Через месяц пришёл ко мне и сказал: «Я больше не хочу быть твоим проектом». Я ответила что-то умное. Разумеется. Умные ответы — последняя стадия материнской глупости.

Она замолчала. Взяла сигарету, снова убрала.

— Он ушёл?

— Да. Сначала из разговора. Потом из моей жизни. Я думала, побесится и вернётся. Не вернулся. На день рождения прислал курьера с цветами. Без записки. Цветы были красивые. Я их ненавидела восемь дней, пока не завяли.

— И ты винила меня?

— Конечно. Это удобнее, чем винить себя. Я даже первое время думала: вот, написал мальчик книгу для взрослых детей, теперь они все будут бросать матерей. Потом перечитала места, которые он подчеркнул. И поняла, что ты там, к сожалению, был прав. Я действительно использовала любовь как редактуру. Ты просто дал моему сыну красную ручку.