Поколение М - Акунин Борис

Наверное, мать его таким и полюбила. Работала санитаркой в Подольске, в доме ветеранов — их всех, кто без обеих ног, после войны из Москвы убрали, чтоб не портили вид своими тележками. Батя еще и пел когда-то, на гармони душевно играл, пока ее не пропил. Танька старшая, она хорошего батю лет до двенадцати застала. Серега — до семи.

Там как вышло? Десять лет назад батю на улице окликнул кореш по госпиталю. В одной палате лежали, и ранения похожие — оба подорвались на минах. Но оперировали их в разные смены. Батин хирург то ли торопился, то ли что. Не стал возиться — оттяпал обе ноги выше колен. А корешу повезло. Ему не ампутировали.

И вот катит батя по Люблинской улице на своей подставке, утюжками от асфальта отталкивается. А тут этот. На своих двоих, в костюме-галстуке, в шляпе. И всё у него хорошо. Первый раз тогда батя выпил — как по такому поводу было не выпить. И всё, с тех пор не останавливался. А не будь той встречи, остался бы человеком. Не изгрыз бы себя злобой на судьбу. Хотя как на нее, суку, не злиться? Добила, дотоптала.

Очень возможно и даже скорее всего, что с Лидой судьба свела Серегу тоже из паскудства. А может и нет. Никак он не мог понять, лучше ему теперь стало жить или хуже. Но спросили бы: хочешь, Серега, отмотать назад — чтоб ничего этого не было? Ни за что на свете.

Это Серега так думал еще пять минут назад, стоя в темноте и раскуривая «Приму». А потом за кулисы зашли Лида со Славкой Дружининым. Клычову из темного закутка на фоне подсвеченного с той стороны занавеса их было хорошо видно. Чего-то Дружинин ей погудел. Она ойкнула, захлопала, кинулась ему на шею. А потом случилось такое, от чего стало ясно: то, что в жизни повстречалась Лида, это не удача, а беда. Вроде как у бати, когда он на улице встретил кореша. Раньше как-то еще можно было кататься на инвалидной тележке, а теперь жить стало невмоготу.

Всё на свете достается Дружининым. Ладно бы чистенькая житуха, башлевая непыльная работа и прочие ништяки. Но девушки, самые лучшие, тоже достаются им.

Заскрипел зубами. Лизнул обожженный сигаретой палец. Спокуха, Клычов. Завтра спектакль, больше ты ее никогда не увидишь. И перестанешь травить себе душу. Жизнь, уж какая она ни есть, только начинается.

Через месяц навсегда попрощаемся с гребаной школой. Завалят на экзаменах — обойдемся без аттестата. Нам в институты не поступать. С июля до ноября устроиться на нормальную работу с нормальной зарплатой, поднакопить мамке денег. Потом заберут в армию. А после видно будет. Куда-нибудь да вынесет.

Эти мысли в голове Клычова пролетели за секунду-другую, пока те двое шли к занавесу.

А потом, уже отодвинув полог, Лида на мгновение обернулась. Ее лицо было ярко освещено, и на нем возникла улыбка — особенная, специально для Сереги. В четвертый раз Лида ему так улыбнулась. Будто видела его всего, понимала до самого донышка и не брезговала, не отталкивала, а сулила что-то очень хорошее.

Да как же это — никогда ее больше не увидеть, растерянно подумал Клычов. И занавес, колыхнувшись, сомкнулся.

ЛИДА САМОТИНА

«ИНАМОРАТА»

Клычов этот, не солнечный, а ночной, Лиде ни за чем не сдался, но она все равно послала ему лучик. Улыбки не жалко, а человеку приятно.

Откуда-то, никто никогда не учил, Лида знала секрет улыбки. Она должна быть для всякого человека своя, иначе это просто растяжение губных мышц. С улыбками Лида всё время экспериментировала, изобретала новые, запоминала их и собрала большую коллекцию, для людей всех сортов. К иному буке или злюке ключик подберешь не сразу, нужно и терпение, и вдохновение. Но рано или поздно замочек щелкнет, ключик повернется, и человек оттает — эту реакцию Лида всегда чувствовала.

С мальчишками и мужчинами фокус срабатывал практически всегда, очень редко срывалось, и Лида себе говорила: дело не во мне и не в моей улыбке, тут особо тяжелый случай, это инвалид. И просто переставала метать бисер. Не хочешь согреваться лучом — фиг с тобой. С девчонками и женщинами труднее. В половине случаев вся обулыбаешься, а проку ноль. Поэтому Лида с раннего детства больше любила «представителей сильного пола», который на самом деле никакой не сильный, а пластилиново податливый. Теперь-то, конечно, доросла до понимания, что фокус в физической притягательности. Мужчины хотят тебя обнять и делать с тобой всякие мужские вещи, особенно если ты красивая и лучишься. А если с парнем улыбка не работает, значит с ним что-то не в порядке. Женщинам же ничего такого не нужно, а твоя красота для многих из них — только повод для неприязни. Слава богу, всё самое лучшее и самое интересное в жизни исходит от мужчин.

Владимир Григорьевич еще перед самой первой постановкой, «Аленьким цветочком», сказал: «У тебя, золотко, от природы есть главный актерский талант — понимать людей. А если ты поняла суть персонажа, ты его сыграешь». На самом деле нет. Понимать людей Лида не понимала, даже не пыталась. Она их чувствовала. И приручала. Сколько себя помнила, всегда играла в эту увлекательную игру. Как сделать так, чтобы понравиться вот этому дяде, или мальчику, или тете, или девочке? (Понравиться тетям и девочкам тогда, в детстве, было намного легче, чем теперь).

Хотя, может, в этом и состоит талант актрисы — нравиться людям, которые тебя совсем не знают. Эта внезапно пришедшая в голову мысль прилетела сама, но не задержалась. Лида умствовать не любила. Она любила быть подсолнушком.

Слово было мамино. В четвертом, что ли классе, когда в дневники начали ставить оценки, пришла она домой зареванная, с первой двойкой. Влепила злыдня-арифметичка, невосприимчивая к улыбкам златокудрого ангела. Мама не ругала, а утешала. Говорила: «Пускай столбиком считают и потеют другие. А ты у меня принцесса, ты мой подсолнушек. Всегда поворачивай личико к солнцу. Оно и согреет, и порадует».

Никогда всерьез об этом не задумываясь, не имея привычки о чем-нибудь серьезно задумываться, Лида просто знала, что жизнь делится на светлый день и темную ночь. Иногда сияет, иногда мрачнеет. Слава, который обожает философствовать, однажды сказал по-другому, что жизнь — как монета: все зависит, как ее подбросишь и какой стороной упадет, орлом или решеткой. Спорить с ним не стала, о маловажной чепухе спорят только дуры, даже задумчиво покивала, но всё не так. Подбрасывать и надеяться на орла не надо. Надо всегда поворачиваться лицом к солнцу, спиной к тьме. Как подсолнух. Это и есть секрет счастья.

Люди бывают солнечные и ночные. Лида всегда держалась поближе к первым и подальше от вторых. Этим просто улыбалась. Пусть им тоже достанется немножко солнца.

Про людей что еще нужно знать? Проживя на свете семнадцать лет, Лида поняла: солнечность не навсегда. Бывает, что у человека сияние меркнет. В школе была близкая подружка, Мила Сидельникова, не девочка, а солнечный зайчик. У нее папа и мама работали в «Москонцерте». Дома у них было красиво, весело, светло. Лида обожала там бывать. А в седьмом классе Милка заболела плохой болезнью, название которой Лида даже не стала запоминать, сразу выкинула скверное слово из головы. Что-то с кровью. Начала сохнуть, перестала ходить в школу. Потом, кажется, ее вообще увезли в санаторий или куда-то. Но к тому времени Лида у Сидельниковых бывать уже перестала. Не было сил смотреть на бледную Милку, сразу становилось темно и холодно.

Однако и с ночными людьми может случиться перемена. Был темный, беспросветный, но вдруг взошло золотое солнце или засияла серебряная луна, и около человека делается светло. Мама шила платья для одной актрисы из Театра Гоголя. Говорила, что театр фиговый, никто не ходит, и Булыгина эта там на третьих ролях, всё ноет, всё клянчит подождать с оплатой до получки. А потом Булыгину сняли в кино, она смешно сыграла колхозницу в эпизоде, и с тех пор постоянно приглашают на харáктерные роли. Мама говорит: расцвела женщина, не узнать, сверкает вся. Правда, перестала работу заказывать, но это понятно. На кой ей теперь платья по выкройкам из польского журнала?