Парижанки - Мариус Габриэль

— Ну что же. К следующей нашей встрече я превращусь в безбородого юнца.

— Как мне нравится, когда ты такой послушный! — прищурилась Оливия. — Ну что ж, поцелуюсь еще немножко с кустом на прощание?

— Как вам будет угодно, миледи!

Он обнял ее. Поцелуи становились все жарче, ласки шли все дальше. Иногда страсти так накалялись, что им приходилось ненадолго отстраняться друг от друга, чтобы отдышаться и успокоиться. Они целовались, разомкнув губы и обмениваясь ласками языком, от которых захватывало дух. И наконец оба ощутили сильнейшее желание перейти к чему-то большему.

Под напором Фабриса Оливия откинулась на кровать. Когда она притянула его к себе, он нисколько не сопротивлялся. Они уже пару раз так экспериментировали, и ей нравилось чувствовать тяжесть его тела. Он прильнул к ней бедрами, то прижимаясь, то отстраняясь, пока она не ощутила нарастающую жаркую пульсацию. Обычно в такие моменты Оливия отталкивала возлюбленного, но на этот раз не стала противиться желанию. Внутри нее зародилась волна, которая накрыла девушку с головой и завершилась ослепительной вспышкой блаженства.

Это был ее первый оргазм с партнером, и Оливия почувствовала непривычное удовлетворение, в то время как тело наполнилось приятной слабостью и негой.

Фабрис взглянул на ее лицо, раскрасневшееся, с припухшими губами.

— Ты…

— Да, — счастливо выдохнула она.

На лице юноши появилось исключительно самодовольное выражение, будто он только что совершил небывалый подвиг.

— Вот бы и мне так легко получать удовольствие!

— Может, ты недостаточно тверд в своих намерениях.

— О, еще как тверд, поверь, — вздохнул он.

— Я заметила!

— А когда ты позволишь мне…

— Уже совсем скоро. — Она села и стала поправлять волосы,

— Не соблаговолите ли уточнить, когда именно?

— Когда получу зарплату. Тогда я не буду чувствовать себя содержанкой.

— Какая же ты сложная натура, — покачал головой Фабрис.

— Зато я знаю, как облегчить твои страдания прямо сейчас, — заметила Оливия.

— Правда? — оживился он.

— Пойдем купим бритву, и я помогу тебе избавиться от бороды.

Арлетти влюбилась в этот автомобиль с первого взгляда: темно-синий кабриолет «паккард», огромный, с крылатой эмблемой на капоте и мягким верхом из белой кожи. У кинозвезд должны быть именно такие машины. А она теперь и есть кинозвезда, а не исполнительница крошечных ролей второго плана и не комедийная субретка. Когда вышел фильм «День начинается», Арлетти причислили к рангу значимых актрис, исполняющих серьезные роли. Неважно, что ей досталась роль циничной и язвительной парижской аферистки, какой увидели ее героиню новые чванливые друзья, разглядывая актрису с почти вуайеристским восторгом. А еще за эту роль она получила круглую сумму: целых двести пятьдесят тысяч франков. Серьезный гонорар за серьезную роль! За два года она выбралась из безвестности и стала одной из самых высокооплачиваемых актрис французского кино. И впервые за всю жизнь почувствовала уверенность в завтрашнем дне.

«Паккард» стал ее подарком самой себе. Не машина, а зримое воплощение американского престижа! В тихом торговом зале она медленно обошла вокруг автомобиля, любуясь собственным отражением в кузове, сияющем полировкой и хромом. Это лучшее зеркало, в котором женщина могла любоваться собой: зеркало влиятельности, роскоши и успеха.

Решетка радиатора напоминала мерцающий оскал хромированных клыков, по обе стороны от которых расположились огромные фары. Арлетти провела по изгибу крыла рукой, затянутой в перчатку. Капот украшала фигурка обнаженной крылатой женщины с развевающимися волосами, летящей вперед, вытянув руки. Именно такой актриса и представляла себя: взмывшей вверх на гребне волны.

Торговец открыл ей водительскую дверь, и она скользнула за руль. Передние сиденья были обтянуты шикарной красной кожей, а задние оставались крохотными, откидными, потому что такая машина не предназначалась для поездок с пассажирами.

Арлетти положила руки на руль из слоновой кости. Вели это не успех, то что же еще? Она сделала глубокий вдох, поражаясь острому ощущению жизни, наполнившему ее до самых краев.

— Мадемуазель Арлетти?

Она выдохнула и повернулась, чтобы улыбнуться управляющему, склонившемуся перед ней в елейном поклоне.

— Да?

Он протянул ей объемистую папку:

— Документы готовы. Все в порядке.

Она взяла у него стопку бумаг.

— Машина теперь моя?

— Конечно, мадам. Катайтесь с удовольствием. Мы можем доставить ее уже сегодня после обеда.

— Нет. Я заберу ее сейчас.

— Конечно-конечно. Как вам будет угодно.

Он нетерпеливо защелкал пальцами работникам, которые тут же бросились освобождать проезд: передвигать другие машины и раздвигать стеклянные двери, ведущие на улицу.

— Как мадам предпочтет оставить крышу: поднятой или опущенной?

— Опущенной.

Крышу быстро отстегнули, сложили и убрали в паз кузова. Двери были распахнуты, и выезд свободен. Напоследок клерк принялся объяснять тонкости работы тормозов и фар, но актриса нетерпеливо его оборвала:

— Потом разберусь.

Она надела темные очки и под аплодисменты работников магазина вырулила навстречу солнечному свету.

Должно быть, управляющий успел кого-то оповестить, потому что на улице возле магазина собралась целая толпа, среди которой сновали журналисты с фотоаппаратами. Они криками призывали Арлетти остановиться, но она не собиралась им потакать. Поприветствовав публику взмахом руки, она проплыла мимо и, выбравшись на пустынную улицу, с силой надавила на педаль газа. Двигатель «паккарда» отозвался звучным рыком, и Арлетти прижало к спинке сиденья. У нее слегка закружилась голова от ощущения свободы и мощи, которое дарила эта машина. Краска на передних крыльях играла на солнце бликами, а крылатая женщина на капоте, казалось, вспарывала воздух. Неплохо для шпаны с нищей улицы Курбевуа.

Туда Арлетти сейчас и направлялась. Она стремительно неслась вдоль реки, пролетая мимо барж, мостов и компаний безработных мужчин, бездумно глазеющих на серую воду.

Пригород, где родилась актриса, почти не изменился. Высокие фабричные трубы из красного кирпича в детстве казались ей школьными мелками, марающими синеву неба. Именно в их тени она училась танцевать. Возле заросшего канала, где гнили десятилетиями пришвартованные лодки, она слушала, как женщины за стиркой судачили о мужчинах. Там она выкурила первую сигарету, там молчаливая худая девчонка впитывала наглые повадки и особое парижское острословие, ставшие позже ее визитной карточкой. Теперь новые высоколобые друзья находили ее манеры чертовски забавными.

Она ощутила привычную волну меланхолии. Эти серые предместья, где жил рабочий класс, навсегда останутся ее родным домом. С ними были связаны невыразимые чувства детской радости и вины, сплавленные воедино. Это место стало ее частью, а она навсегда переплелась с его судьбой.

Ах, как же хорошо ехать по улицам, где прошла твоя молодость, в великолепном авто, с развевающимися на ветру волосами! Вдоль дороги стали появляться стайки детей, которые, сбросив оцепенение, кинулись вслед за ней с криками:

— Арлетти! Это Арлетти!

Она остановилась возле полуразвалившегося домика, едва заметного за живой изгородью из мир-га, отчаянно нуждающейся в стрижке. Дети догнали и окружили ее, забирались на пороги машины, чтобы заглянуть внутрь салона и восторженно присвистнуть.

— Эй, поцарапаете краску, я вам покажу! — прикрикнула Арлетти, угрожающе подняв руку.

Дети рассмеялись, но все же прянули в стороны, догадавшись, что она не шутит. Один из старших мальчишек сложил из пальцев пистолет, «выстрелил» себе в сердце и повалился на землю, как делал Жан Габен в финальной сцене фильма «День начинается».

Арлетти уперла руки в бока.

— А ты у нас комик, я погляжу? Держи этих прохвостов подальше от моей машины, и, когда я вернусь, получишь пять франков.