Парижанки - Мариус Габриэль

Мальчишка тут же вскочил:

— О чем речь, Арлетти!

— И не смей звать меня Арлетти! Для тебя я мадемуазель Батиа.

Она прошла мимо живой изгороди и постучалась в дверь с облезлой краской. Открыли ей нескоро, и на пороге появилась женщина в потрепанном домашнем халате. Ее обрюзгшее лицо сморщилось в недовольной гримасе, будто его стянули невидимыми нитями.

— Чего надо?

Арлетти сняла солнечные очки:

— Здравствуй, матушка.

Мать ощупала ее взглядом с ног до головы, не упустив роскошного темно-красного платья, украшений, изысканной черной шляпки и туфель на каблуках.

— Вот, значит, в каком виде ты появляешься перед матерью?

— А как я должна появляться? Чем тебе не нравится моя одежда?

— Мне, наверное, впору радоваться, что она на тебе вообще есть?

Арлетти коротко хохотнула.

— О, матушка, прошу тебя.

Мать не ответила на ее улыбку, впившись взглядом в роскошный «паккард», который виднелся за плечом дочери в окружении гудящей ребятни.

— Твой?

— Да. Только что купила. Правда красавец? Подумала, тебе захочется прокатиться вечером.

— Нет, благодарю.

— А что так?

— Мне будет стыдно, если меня увидят в подобной штуковине.

Лицо Арлетти исказила гримаса.

— Ну ладно. Ты меня впустишь? У меня для тебя кое-что есть.

Мать нехотя отступила с порога и впустила ее в дом. Арлетти потянулась поцеловать ее, но женщина отпрянула еще до того, как губы дочери коснулись щеки. Пряча обиду, Арлетти заговорила с наигранной веселостью:

— А я снимаюсь в новом фильме, матушка. Называется «Мадам Сан-Жен». Будет очень интересно. Роль написана специально для меня.

— Небось очередная потаскуха.

— Ну зачем так грубо. Скорее, женщина, которой нет дела до условностей.

— И ты снова разденешься на экране?

Арлетти не успела произнести ни слова, как мать разразилась жесткой отповедью:

— Мало того что ты играешь потаскух и замухрышек, Леони, так тебе обязательно показывать свои мощи всему миру! В твоем-то возрасте!

— В моем возрасте?

Кадр в картине «День начинается», где на мгновение мелькнула ее обнаженная грудь, вырезали из большинства копий, но его все же увидело достаточное количество зрителей, чтобы создать ажиотаж, неплохо поднявший кассовые сборы.

— Я не так уж плохо выгляжу для своего возраста, — холодно заметила Арлетти.

— Тебе давно пора замуж, если на тебя позарится хоть один приличный мужчина. Лучше бы выкормила грудью невинное дитя, вместо того чтобы показывать ее праздным зевакам.

— Мне не нужен муж. А тем более ребенок, благодарю покорно.

— Тебя вообще не интересуют приличные и естественные вещи.

— Как я понимаю, не стоит ожидать, что ты будешь гордиться моими достижениями, — устало произнесла Арлетти..

— Гордиться? Да твое имя покрыто позором, дочь моя!

— Как-то не заметила. Я одна из самых популярных женщин Парижа, которую чаще других приглашают в гости самые разные богатые дома.

— Ну да. Тебя приглашают те, кого забавляют твои похождения с мужчинами. И не только с мужчинами, — горько добавила женщина. — Вот уж не думала, что услышу подобное о собственной дочери.

Арлетти почувствовала, как щеки обдало жаром.

— Ты о чем?

— Ты не только развращена, но и сама стала развратницей.

— И кого, по-твоему, я развратила?

— Ты и сама прекрасно знаешь. Ты соблазнила герцогиню д’Аркур.

Арлетти коротко рассмеялась.

— Совсем наоборот, моя дорогая матушка.

— Может, тебе показалось забавным замарать одно из знатнейших имен Франции.

— Да ты сноб, — заметила Арлетти. — Уверяю тебя, герцогиню не понадобилось развращать. Если уж на то пошло, это она соблазнила меня.

— Думаешь, я тебе поверю? Чтобы женщина из такой благородной семьи…

— Ее семья ничем не лучше нашей. А предпочтения герцогини определились задолго до знакомства со мной.

— Не желаю слушать подробностей твоих ненормальных отношений! — зло оборвала мать.

Ей было немного за шестьдесят, но выглядела Мари на добрый десяток лет старше. После смерти мужа в 1916-м она пошла работать на фабрику боеприпасов, чтобы прокормить семью. Десять лет у токарной) станка до времени состарили женщину. Арлетти тоже начала работать еще подростком в качестве стенографистки, но такая жизнь ее не устраивала. Девушку манили яркие огни, а высокий рост и стройная фигура открыла ей двери в профессию модели, а затем и актрисы. Двадцать лет у нее ушло на то, чтобы добиться нынешнего положения. Вот только с каждым годом пропасть, разверзшаяся между ней и матерью, становилась все шире. Арлетти глубоко задевало, что мать презирает ее достижения, но она отлично понимала, что эти предрассудки уже не исчезнут.

— Давай не будем ссориться, — произнесла Арлетти уже мягче. — Я такая, какая есть. И ты тоже такая, какой родилась. Но мы все же можем остаться друзьями. Смотри, я кое-что тебе привезла. — И она протянула матери конверт.

Мари взяла его и вытащила листок бумаги: чек на десять тысяч франков.

— Что это? — спросила она, уставившись на цифры непонимающим взглядом.

— То, что сделает твою жизнь немного приятнее. Подарит удовольствие или, может, позволит нанять помощницу по хозяйству, чтобы ты не надрывалась.

— Обойдусь.

— Не беспокойся. Я могу себе позволить такую сумму.

— Да мне плевать, что ты там можешь себе позволить. Мне не нужны твои грязные деньги.

— Матушка, не устраивай драм. Я честно заработала эти деньги.

— Да как ты смеешь меня подкупать!

— Я не собиралась никого подкупать, — огрызнулась Арлетти. — Это подарок, и я ждала хотя бы благодарности.

Но она недооценила озлобленность матери.

— Благодарности? Я должна тебя благодарить? — Мари разорвала чек пополам и швырнула в лицо дочери. — Вот тебе моя благодарность!

Потрясенная Арлетти отпрянула.

— Ты сошла с ума. Что я тебе сделала?

— «Мадам Сан-Жен»! — зло выплюнула мать. — Мадам Без-комплексов, мадам Наплевать-на-все, мадам Без-стыда-и-совести!

— Если тебе хватает глупости порвать чек на десять тысяч франков, ради бога. Вот только оскорблять меня не обязательно.

— Это ты меня оскорбляешь! Ты оскорбляешь его! — Мари ткнула пальцем в фотографию покойного мужа на каминной полке. — Как думаешь, что он сказал бы?

— Не знаю. Скорее всего, был бы слишком занят, избивая тебя, чтобы обратить на меня внимание.

— Да как ты смеешь!

— О, решив превратить отца в святого, ты уже забыла, как часто он украшал тебя фингалами?

Щеки Мари Батиа побелели от гнева.

— Да ты ничем не лучше вокзальной проститутки! И теперь являешься сюда в этой развратной машине и предлагаешь мне проехаться в ней по всему Курбевуа рядом с тобой? Тебе мало того, как ты нас уже опозорила?

— Думаю, мне лучше уйти, — с трудом сглотнув ком в горле, произнесла Арлетти.

— Иди-иди. Проваливай из моего дома!

Она встретилась с горящим взглядом матери и предупредила:

— Я больше не вернусь.

— Тем лучше. — Мари решительно отвернулась.

Захлопнув за собой дверь, Арлетти старалась не плакать. Содрогаясь от обиды и злости, она быстрыми шагами направилась к машине. Увидев ее лицо, дети стихли и расступились, чтобы пропустить владелицу «паккарда». Она опустила на глаза темные очки и взялась за руль. У окна появился мальчишка, которого она назначила присматривать за машиной.

— Я никому не позволил ее коснуться, мадемуазель Батиа.

Она пошарила в кошельке в поисках мелочи и мрачно поправила паренька:

— Меня зовут Арлетти. Никакой мадемуазель Батиа не существует.

Мальчуган протянул грязную ладонь, Арлетти отдала ему деньги и завела мотор. Она ехала мимо мрачных закопченных домов, дымящих фабрик, стоячей воды в смердящем канале, а перед ней летела бесстыжая крылатая фигура на капоте.

Глава шестая

Это был ужасный день. В обед почти все работники отеля набились в столовую старшего персонала, где было радио. Собственными ушами они слышали, как из Лондона британский премьер-министр объявил, что истек срок ультиматума, который он поставил немцам. И поскольку ультиматум остался без ответа, Великобритания объявляет Германии войну.