Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

Так она знакомится с Тедом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Это, прямо скажем, не лучшее первое впечатление. Баллончик летит по воздуху, пока не встречает сопротивление — и тут раздаётся громкий звук, потому что сопротивлением оказываются очки Теда, а затем его глаз. Звук, который следует за этим, содержит немалое количество сложных слов — из тех, что предпочитают люди, которым слишком хорошо воспитаны для обычной брани.

Луиза, которая услышала шаги за спиной и сразу решила, что кто-то пришёл её убить — единственно разумное предположение, — не вполне уверена: извиниться или бросить ещё что-нибудь. Мужчина перед ней невысокий и худощавый — так же, как и художник, — но опрятно одет в пиджак и брюки без следов сна, лицо гладко выбрито там, где у художника была борода, а глаза — взрослые и серьёзные там, где у художника они переполнялись детским любопытством. Мужчина подбирает очки с земли одной рукой, прикрывает глаз другой и вздыхает:

— Вы… Луиза?

Её взгляд мечется от конца переулка до конца — она проверяет, можно ли при необходимости убежать.

— Вы из полиции? — подозрительно говорит она.

— Если бы я был из полиции, вы бы уже сидели под арестом за нападение, — коротко отвечает он. Его английский безупречен, но с забавным акцентом.

Луиза огрызается:

— Нападение? Это вы подкрались ко мне! Я думала, что вы убийца, и я вообще-то ничего в вас не бросала, просто бросила куда-то… в вашу… общую сторону!

Тед делает очень глубокий вдох.

— Прошу прощения, что моё лицо оказалось на пути вашего снаряда, — говорит он сухо, водружая теперь весьма кривые очки на место.

— Принято! — совершенно серьёзно кивает Луиза.

— Господи, теперь понятно, почему вы ему понравились… — стонет Тед — совсем не похоже на комплимент.

— Кто? — восклицает Луиза.

— Он, — говорит Тед с той серьёзностью, которую взрослые берут, когда весь день стараются не заплакать, — и указывает на черепа на стене.

Луиза растерянно моргает и отчаянно пытается вспомнить, как дышать.

— Вы… вы его знали? К. Жа? Я…

Она не заканчивает — трудно говорить, когда лёгкие и сердце лежат у тебя внутри маленькой кучкой на полу, — потому что Тед уже протягивает открытку, которую она отдала художнику.

— Он просил вернуть её вам. И баллончик с краской, который одолжил. Но баллончик получите, только если пообещаете не бросаться им! — угрюмо говорит Тед.

Луиза берёт открытку дрожащими пальцами; голосовые связки ещё скованы потрясением, поэтому вместо ответа — только кивок. Выражение Теда становится чуть более сочувственным — по крайней мере, у того глаза, который не получил баллончиком, — и он говорит уже несколько мягче:

— Он хотел, чтобы вы знали: ему очень, очень понравилось рисовать вместе с вами. Вы, кажется, сказали ему, что придёте сюда снова, — поэтому он хотел извиниться, что не может прийти, но боюсь, что он…

Голоса Теда не хватает на слово «умер», и Луиза помогает ему, шепча:

— Я знаю. Я… слышала по новостям.

Они смотрят друг на друга один миг — но ни тот ни другая не в силах выдержать взгляд.

— Он кое-что оставил вам, — говорит Тед сквозь зубы, не отрывая взгляда от земли.

За его спиной — чемодан и две коробки: одна большая, одна маленькая. Увидев маленькую, Луиза не может не спросить:

— Это… его прах?

Тед тяжело моргает за кривыми очками.

— Откуда вы знаете?

— Умерла моя лучшая подруга Рыбка. Мне не позволили взять её прах — но он был в такой же коробке. В церкви был один человек, он позволил мне подержать её немного. Я была её единственным человеком. Священник был добр: он позаботился, чтобы её похоронили под деревом. Она любила деревья. Когда-нибудь я стану безумно богатой и куплю ей красивое надгробие. Или, скорее… о ней. То есть я имею в виду…

Тут мозг указывает Луизе, что, пожалуй, слов уже достаточно? Как будто это не он их все и придумал! Луиза в раздражении стучит себя кулаком по голове. Тед, напротив, не знает, что сказать, — поэтому ничего не говорит, и Луиза ему безмерно завидует. Его мозг выглядит куда более дисциплинированным, чем анархичная каша у неё в черепе.

Тед делает глубокий вдох и поднимает большую коробку — Луизе непозволительно долго приходит понимание, что это значит, что он хочет, чтобы она взяла её. Он протягивает её осторожно, как будто содержимое очень хрупкое, — и Луиза, конечно, берёт так неловко, что оказывается сидящей на земле с коробкой в руках. Тед прыгает вперёд и успевает не дать ей упасть — с таким паническим выражением глаз, что ясно: расставаться с ней ему по-настоящему не хочется. Когда он наконец отпускает коробку, вся его грудь сопротивляется шёпоту:

— Он… продал всё, что имел, чтобы выкупить её. Всё, что заработал за всю карьеру. И даже так, я едва успел купить её обратно на аукционе. Я говорил ему, что это глупо, но он сказал: художники должны умирать бедными. Всего одного он хотел перед смертью — иметь право отдать её кому хочет. И он хотел отдать её… вам.

Луиза смотрит непонимающе — то на коробку, то на мужчину перед ней.

— Вы его юрист или что-то вроде того?

Тед уклоняется от её взгляда, как мокрица из-под включившейся лампочки в ванной.

— Нет-нет, я просто его друг.

— Мне жаль, — говорит она сразу.

— Не нужно, — отмахивается он.

— Нужно, — настаивает она. — Если вы были его другом — мне жаль. Потому что весь мир потерял художника, а вы потеряли своего человека. И мне жаль, что вам пришлось делить это с остальными. Вы должны были иметь право горевать в покое.

Теду почти сорок лет, но эти слова бьют его как в четырнадцать. Это злит его: он не может позволить себе снова быть четырнадцатилетним сегодня — не может снова чувствовать всё на свете разом. Поэтому единственное, что ему удаётся выдавить из себя:

— Спасибо.

Он отворачивается. Поднимает маленькую коробку с прахом своего огромного, несравнимого друга, берёт чемодан и начинает выходить из переулка к вокзалу через дорогу. Он выполнил свою миссию. Но, разумеется, мозг Луизы подсказывает ей крикнуть ещё что-нибудь — и она кричит:

— Я никогда не встречала такого взрослого, как он!

Не оборачиваясь, Тед слабо признаётся:

— Я тоже.

Он почти добирается до конца переулка, прежде чем в ушах у него отражается от церкви крик Луизы — и он понимает, что она открыла коробку и нашла картину.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Надо сказать в защиту Луизы: это действительно крайне странная ситуация, в которой оказываешься, — и правильных и неправильных способов реагировать, наверное, нет. Поэтому она реагирует так, как это, вероятно, и есть единственно разумный способ: громко.

— НЕТ!!! — кричит она сначала.

Несколько секунд тишины.

— Что за чёрт? НЕТ! НЕТ, НЕТ, НЕТ! — восклицает она вслед.

Ещё тишина. Мозг, судя по всему, ищет подходящие слова для истинного выражения чувств, пока наконец не останавливается на:

— НЕЕЕЕЕТ!

Потом она выпускает всемирно известную картину из рук — как будто та обожгла её, — чтобы немедленно подхватить снова: страшно, вдруг испачкается об землю. Мозг, к сожалению, не предлагает никаких полезных идей, что делать дальше. Поэтому она быстро кладёт картину обратно в коробку и бросается за Тедом, прижимая её к груди и крича: «ВЫ СОВСЕМ ТУПОЙ? ПОЧЕМУ ВЫ МНЕ ЭТО ДАЁТЕ? ВОЗЬМИТЕ ОБРАТНО!»

Тед оборачивается — с видом человека, пережившего затяжной бой с насекомым из-за стакана сока.

— Я не даю вам. Он дал вам.

— ВЫ ЗНАЕТЕ, СКОЛЬКО ЭТО СТОИТ?

Будь Тед не таким совершенно взрослым и серьёзным человеком, он бы, пожалуй, закатил глаза; вместо этого он только бурчит:

— Я знаю точно, сколько это стоит, поскольку именно я покупал это от его имени на аукционе.

— ТАК ПОЧЕМУ ВЫ МНЕ ЭТО ОТДАЁТЕ?!

Тед смотрит на неё с жалостью, которую, к сожалению, перебивает жалость к себе. Жизнь длинная, говорил его друг в больнице, — но не упомянул, что почти каждый момент причиняет боль, когда проживаешь его в одиночестве.