Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик

— Вы один из них? Один из тех мальчиков? — кричит она, срочно указывая на коробку.

Впервые с момента выхода из больницы Тед смотрит прямо на картину — и то, что он удерживает равновесие, честно говоря, само по себе маленькое чудо. Туфли его явно велики для четырнадцатилетнего. На улице холодно, но ему вдруг жарко. На несколько мгновений ноги его болтаются над краем пирса — лето, и ничего страшного ещё не случилось. Он моргает, возвращаясь в реальность, бросает взгляд на Луизу и вспоминает, как художник её назвал: «один из нас». Поэтому вздыхает и неохотно указывает на себя — на пирсе.

— Это я.

Голос Луизы вдруг полон благодарности, когда она шепчет:

— Всю жизнь, каждый раз глядя на открытку с этой картиной, я всегда думала, что вы все смеётесь. Ну разве это не безумие — уметь РИСОВАТЬ СМЕХ? И я всегда думала, что кто-то из вас только что… пернул. Это… это глупо. Простите… Я… простите! Что-то не так с моим мозгом! Я всегда болтаю, когда нервничаю, я…

Тед теперь дышит быстрее, грудь поднимается и опускается, щёки подёргиваются. Луизе кажется, что он не умеет плакать — как будто читал о слезах в инструкции и неправильно понял суть. Потом Тед указывает на одного из мальчиков на картине и медленно говорит:

— Это Йоар. Это он пернул. У него были… невероятные пёрды. Как будто он весь состоял из яиц.

Тогда Луиза смеётся так громко, что эхо разносится по всему вокзалу, — и Тед почти тоже смеётся. По крайней мере, это ближе всего к смеху, что было с тех пор, как художник заснул рядом с ним в последний раз.

— Мне жаль, что полиция пришла за вашим другом. Мне жаль, что это было одним из последних, что с ним случилось, — умудряется сказать Луиза, неловко запихивая картину обратно в коробку.

Тед грустно улыбается:

— Не надо. Я давно не видел его таким возбуждённым. Он снова чувствовал себя молодым и опасным. Он был… он был таким идиотом — вам нужно это знать.

— Как долго вы его знали? — спрашивает она.

Тед медленно моргает и поправляет очки.

— Я знал его с детства, я… всегда его знал, — отвечает он, потому что при такой дружбе, как у них, никогда не было «до».

Луиза наклоняется над картиной и говорит — в коробку:

— Когда я была маленькой, я думала обо всех вас, когда пыталась уснуть. Я думала, что засну — а когда проснусь, окажусь там, у моря, рядом с вами. И вы научите меня плавать.

Тут в голове Луизы хлопает дверь: мозг вернулся и хочет сообщить, что она звучит как настоящий сталкер, когда говорит такое!

Как и следовало ожидать, Тед бьёт личный рекорд по выражению дискомфорта. Он смотрит на часы.

— Наверное, мне пора, — бормочет он тревожно, достаёт билет и проходит через турникет.

— Значит, я могу поехать с вами? — повторяет Луиза — одновременно неловкая и бессовестная, что само по себе достижение, — и тут же проскальзывает за ним через турникет.

Это, конечно, не лучшая из её идей. Потому что сочетание Теда, чемодана Теда, Луизы, её рюкзака и коробки — явно не то, что имел в виду инженер, проектировавший турникет. Они застревают, как два теннисных мяча во рту слишком амбициозного золотистого ретривера. Теду приходится перелезать через чемодан, чтобы выбраться, Луиза вылезает следом, старательно стараясь его не касаться — и это совсем не получается.

— Оставьте меня в покое! — рявкает Тед, падая вперёд: она налетает на него сзади, ударяя его коробкой с картиной по затылку.

Очки становятся ещё кривее. Он встаёт, хватает чемодан и коробку с прахом и начинает бежать. Как будто это поможет — у неё гораздо длиннее ноги. Он спотыкается до самого конца перрона, потом сдаётся.

— ПОЧЕМУ? — кричит Луиза ему вслед.

Не вполне ясно: почему он бежит — или почему он вообще такой раздражительный человек. Тед не отвечает — просто вваливается на чемодан, как мужчина средних лет, серьёзно переоценивший свою физическую форму.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Двадцать пять лет назад Тед и его друзья жили на улице каждый день, всё лето, неразлучно — до захода солнца. Есть особый способ скучать по кому-то — так скучаешь по лучшим своим людям только в четырнадцать лет: когда расходишься у домов и кожа холодеет, когда они отворачиваются.

— Завтра! — всегда кричал кто-нибудь им вслед.

— Завтра! — всегда обещали остальные, прежде чем раствориться в темноте.

По ночам подростки жили в разных реальностях, но на рассвете снова принадлежали друг другу — на перекрёстке между домами. Каждое утро Йоар приходил туда рано и ждал на перекрёстке. Каждое утро Тед уже сидел на траве, ожидая Йоара.

Йоар никогда не понимал, почему Тед это делал. Они никогда не были лучшими друзьями — их единственным общим был художник. Тед почти не говорил; Йоар говорил почти всегда. Тед никогда не злился; Йоар не бывал никем иным. Йоар уходил из дому рано каждое утро — в то же время, когда мать украдкой уходила на работу, до того, как просыпался отец, — с похмелья и опасный. Тед? Он мог бы спать до обеда, если захочет, — никто бы не заметил.

— Почему ты всегда такой чёртов ранний? — спросил Йоар однажды в июне.

Тед только пожал плечами, глядя в траву. Лето только-только началось, Йоар только что нашёл объявление о конкурсе для художника. Картина ещё не была написана. Всё лучшее ещё ждало их впереди. И всё худшее тоже.

— Живи я в твоём доме — спал бы до обеда, — пробормотал Йоар и лёг на траву.

По его дыханию было видно, что он тут же пожалел об этих словах. Дом Теда был тихим по причине, которую Йоар знал. Мир невероятно изобретателен — у него полно способов ломать детей.

— У тебя есть что-нибудь поесть? — спросил поэтому Йоар, чуть мягче.

Тед кивнул и вытащил из рюкзака печенье. Йоар взял — но не ел.

— Хорошо. Он любит такое, — тихо сказал он, потом неловко кашлянул, скрывая слабость в голосе, и быстро сменил тему: — Как думаешь, что в мире самое лучшее изобретение?

Тед снова пожал плечами.

— Знаешь, что сказала моя мама, когда я её спросил? — вдруг ухмыльнулся Йоар: никто не мог так смешить его, как мать. — Карманы, говорит. КАРМАНЫ! Ну и дурочка, да?

Тогда Тед улыбнулся — потому что никто не умел произносить «дурооочка» с таким безграничным обожанием в каждой «о», как Йоар. Ни один мальчик-подросток не защищал свою мать так, как он. Его мама была доброй, но не всегда умной; Йоар был умным, но не всегда добрым. Тем не менее именно сейчас Тед в глубине души с мамой Йоара согласился. Молча, конечно. Но согласился: карманы — это и правда великое изобретение.

— Карманы?! — с обвинительной интонацией повторил Йоар — как будто умел читать мысли. — Не самолёты, не лекарства, не огонь — ничего? Ты с этим согласен? Тогда вы оба тупые! Знаешь, что моя мама сказала про огонь? Что это не изобретение, а открытие — пещерные люди просто его нашли. Это как… что? Знаешь, что я ей ответил? Раз огонь — открытие, то и карманы — открытие! Потому что карманы — как разрез в штанах. Какой-то пещерный человек сунул руку между ягодицами и решил: «Эй! Тут можно хранить ключи! Давайте сделаем такое в одежде!»

Тед засмеялся: Йоар умел и подраться, и поиграть в футбол, но лучше всего умел быть смешным. Все лучшие его идеи рождались из чувства юмора. Единственное, в чём он не очень хорошо разбирался, — как быть одному. Потому что он ненавидел тишину: именно в тишину приходили его худшие идеи. Поэтому Тед каждое утро делал так, чтобы успеть на перекрёсток раньше него.

Когда художник наконец перешёл дорогу от своего дома, Йоар крикнул «Добрый день!» — хотя было ещё так рано, что никаких других детей во всём городе не было и в помине. По крайней мере, не тех счастливых и безопасных детей, которые не ненавидели каждую минуту, проведённую в школе. Они не жаждали летних каникул так, как Йоар. Им было незачем торопиться выйти в мир — просто ничего весь день не делать.

— Ты поел? На, печенье! Это те, что ты любишь! — скомандовал он художнику, потом, без единого вздоха: — Ты уже начал рисовать картину с морем? Чёрт возьми, надо же начинать рисовать, если хочешь выиграть этот конкурс!