Илария - Залапи Габриэлла

Папа смотрит на море. Иногда я сажусь рядом, и мы смотрим вместе. Ветер вздымает клочья пены, гоняет их по воздуху. Папа говорит, что я выросла. Стала голенастой, мои коленки — два шара на полпути между ляжками и икрами. Как у розовых фламинго.

Я теперь так и буду тебя звать. Мой розовый фламинго.

Папа старается быть добрым. Когда он снова начнет сердиться? Веры ему нет. Не сегодня, так завтра сорвется. Я знаю, он не забыл, что было в Риме, мое, как он говорит, предательство. С ним не угадаешь. Одно и то же слово может вызвать у него противоположные реакции. Надо оставаться начеку.

Мне холодно.

Пошли, возвращаемся. Пора идти в «Космо».

В баре мне каждый день разрешается мороженое страччателла, а ему виски. Он любит поболтать с Джио, барменом. Они оба фанаты «Формулы-1». Говорят о моторах, лошадиных силах, сцеплении. Я тем временем читаю газету. Четверг, 28 мая 1981 года. Вследствие покушения на Папу на Пьяцца Сан-Пьетро понтифик на неопределенный срок останется под пристальным наблюдением врачей римской больницы Умберто Первого. В данный момент понтифик чувствует себя лучше, однако у него наблюдаются тревожные признаки переутомления. Следующий бюллетень о состоянии его здоровья ожидается в ближайшее время.

Папа говорит, что мы уедем отсюда через недельку.

Su di noi, nemmeno una nuvola. Su di noi, l’amore è una favola. Su di noi, se tu vuoi volare [34]. Ля-ля-ля. Певец прав, на небе ни облачка, но мы не в сказке, а полететь я бы хотела, это да. Жарко, мы застряли в пробке в такси, и ни с места. Мне хочется пить. У других водителей помятые усталые лица. Папа нервничает. Вы не могли бы убавить звук радио? Эта реклама невыносима. Ни слова не говоря, шофер выполняет просьбу. Его рука покрыта черным пушком.

Мы скоро приедем?

Уже почти. Видишь вон там палаццо? В нем живет бабушка, это был твой первый дом. Там ты получила этот шрам на носу.

Я провожу пальцами по белой линии, оставшейся от раны.

Входная дверь, за ней зеркальные двери, деревянные двери, стеклянные двери.

Прихожая. Папа останавливается, прижимает ухо к еще одной двери, обитой тканью. Улыбается. Она смотрит «Деррика». Это ее любимый сериал. Опустив голову, он смеется в кулак, медлит. Бормочет себе под нос: бабушка будет недовольна. Ну и ладно.

Он глубоко вдыхает, поднимает руку. Тук-тук-тук. Войдите.

Комната большая, просторная.

Мамма!

Фульвио!

Папа бросается к ней. Бабушка лежит на заваленной газетами широкой кровати. Объятия, смех, множество вопросов. Фотографии, растения, одежда вперемешку на кресле, шарфы, разноцветные ожерелья валяются поверх журналов. Беспорядок неописуемый.

Подойди ко мне, Илария! Подойди, дай посмотреть на тебя хорошенько. Я делаю несколько шагов. Бабушка не спеша рассматривает меня с ног до головы и поворачивается к папе. Дочка — твоя копия, Фульвио, точь-в-точь. Глазам не верю.

Папа протягивает мне руку. Иди сюда, Илария, иди обними бабушку.

Огненно-рыжие волосы.

Щелкает вентилятор, клик-клик.

Инспектор Деррик говорит: «Да, это, должно быть, он».

Папа будет спать в бывшем кабинете дедушки, а я в бабушкином. Такой же кавардак в абрикосовых тонах. Кипы бумаг, целые шаткие башни. Карандаши, цветные фломастеры. Два стола, один из них наклонный. Бабушка, оказывается, архитектор. Вот увидишь, тебе здесь будет хорошо… Есть все, что нужно для рисования. Твой отец сказал мне, ты любишь рисовать, да? И вот, смотри. Она открывает большой шкаф, полный коробок. Я освободила тебе место здесь. Я читаю написанные фломастером даты: 1969, 1970, 1971, 1972. Год моего рождения. Вот видишь! А ванная у нас будет общая. Только одна просьба к тебе, не трогай мои бумаги, Илария, mi raccomando.

Квартира огромная. Коридор туда, коридор сюда, маленькая комната, средняя, большая гостиная для приемов, столовая, кладовая, кухня. На этот раз мы с папой выходим по узенькому коридору в прихожую. Я уже ориентируюсь на ее мраморный пол в черных и белых шестиугольниках.

Видишь, квартира поделена на две части. С одной стороны спальни, а с другой остальные комнаты. Этот коридор парадный, а тот, справа, для прислуги. Завтра Вито войдет вон там, через черный ход.

Кто это — Вито?

Гм, Вито служит бабушке. Он занимается всем. Здесь и у нее на работе. Тот еще персонаж! Вот увидишь; он, конечно, болтун, но у него большое сердце. Он работает здесь уже… сорок лет?

Бабушка — настоящий вихрь, она справляется одновременно с работой, партиями в бридж и уикэндами у моря. Где бы она ни была в доме, я хожу за ней хвостом. Ее каблуки цокают по полу в такт ее словам: сегодня-вечером-у-меня-ужин-потом-встреча… Она такая живая, веселая, красивая и всегда спешит. Говорит очень быстро, раскатывает «р» и перескакивает с пятого на десятое, поправляя прядь волос, когда проходит мимо зеркала. Пальцы у нее такие тонкие, что я удивляюсь, как держится большой перстень из прозрачной красной пластмассы, который она носит на безымянном.

Мама сказала бы, что бабушка — женщина с характером.

Каждый день после обеда она уходит отдыхать в свою спальню, и ее категорически запрещено беспокоить. Потом она отправляется на работу, возвращается вечером, переодевается и опять уходит. Если мы с ней пересекаемся, она быстро чмокает меня в лоб, а потом вытирает его большим пальцем. Губная помада. Она сказала, что отведет меня к парикмахеру и купит одежду, та, которую я ношу, мне уже мала и совсем не идет.

Я перед бабушкой робею.

«Ты где-е-е-е-е-е-е?» — «Я зде-е-е-е-е-есь!» — «Я ухожу!!! Пока-а-а». Да, пока. Хлопает входная дверь, хлопает дверь папиной комнаты. Как будто падают костяшки домино. Воцаряется пустота.

Больше всего я люблю, когда приходит Вито. Кухня превращается в лабораторию, отовсюду валит пар. У него два часа, чтобы купить продукты, соорудить завтрак, всех накормить и все убрать. Он так суетится, что длинная прядь, прикрывающая лысину, иногда падает. Когда это случилось в первый раз, меня так разобрал смех, просто ужас.

Я помогаю Вито накрыть стол, приготовить тележку с тарелками, хлебом, солью, водой и вином. Он показал мне, как натирать пармезан с помощью электрической машинки. Только осторожно, береги пальцы, mi raccomando. Сам он тем временем занимается овощами, мясом, все режет, крутится волчком. Говорит он много, очень быстро, и у него странная манера вдруг умолкать на полуслове. Как будто что-то увидел.

Ты не робей перед Донной Л., она, конечно, женщина властная, но, знаешь… Он ищет слова. Во всяком случае, одно могу сказать наверняка: Донну Л. не назовешь степенной вдовой…

Вито рассказывает мне, что все изменилось, когда умер дедушка.

Что — всё?

Всё. Образ жизни Донны Л., мое жалованье, часы работы. У него вырывается вздох. Что поделаешь? Это жизнь. Все меняется. Он пожимает плечами.

Твоего дедушку я помню мягким, утонченным. Очень спокойным. Он был uomo preparato, образованный человек.

Снова вздох. Бедный синьор Фульвио. Он так горевал. Бросил учебу. Все бросил, все. И я не уверен, что твоя бабушка справилась бы одна. Вито поднимает глаза к небу, качает головой. Без синьора Фульвио, нет, нет, не уверен. Твой отец был примерным сыном. И твоя бабушка его обожает. Стоит ему отлучиться, как она только о нем и говорит. Ну, они и ссорятся, бывает, еще как. Но такие уж у них отношения. Мать и сын… знаешь ли… Он пожимает плечами. Мы долго молчим.

Вито оборачивается, ловит мой взгляд.

Знаешь, одно меня утешает. Твой дедушка не мучился. Просто тихо умер, с чашкой кофе в руке, после обеда. Вито берет в руки тарелку и показывает. Вот так, прямо здесь, в маленькой гостиной. Донна Л. думала, что он просто задремал, но нет, он умер от сердечного приступа, не сказав ни слова, и чашку кофе так и держал в руке. Брови Вито ползут вверх, он качает головой слева направо. Донна Л. держалась очень мужественно, она справилась с кучей проблем и принялась за работу без единой жалобы. Для женщины ее положения это было все равно что совершить революцию. Ты понимаешь, Илария?