Илария - Залапи Габриэлла

Дедушка был адвокатом?

Да, еще каким. Жаль. Что стоило твоему отцу возглавить его контору? С его-то хорошо подвешенным языком! Это точно! Он был бы лучшим.

Вито достает из выдвижного ящика старую деревянную дощечку и длинный нож.

Что мы будем есть?

Мясо и овощи.

А на десерт?

Фрукты. Донна Л. не любит сладостей. Но я захватил для тебя печенье на полдник. Оно в том шкафчике.

Вито наливает воды в кастрюлю, открывает и закрывает холодильник. Сосредоточившись на салате, он не говорит больше ни слова. Рвет лист за листом. Я смотрю на его ссутуленную спину, на затылок.

Твоя мама — сильная женщина.

Как это?

Вито не отвечает.

Ничего, ничего. Я иногда слишком много говорю, Илария. Это взрослые дела. Передай мне, пожалуйста, салатницу. Вон она, на сушке.

На.

Вито улыбается. Знаешь, Илла, кухня — это настоящая исповедальня. Когда вы жили здесь, готовила донна Антония, и мы с ней много говорили. Она умела делать шоколадное суфле — и-и-и-иск-лю-чи-и-и-ительное. Ты его пробовала?

Бабушка открывает входную дверь. «Кто-о-о-о до-о-о-о-ома?» Вито косится на меня.

Ступай-ка! Донна Л. будет недовольна, что ты здесь.

Делай так, делай этак. Папа качает головой, морщится, показывает мне на нож с вилкой, округляет глаза. Я незаметно подражаю ему. Вытираю рот большой салфеткой, кладу приборы на стол в пять часов минута в минуту. Мама уже учила меня всему этому, но с тех пор, как мы с папой уехали, я все забыла.

На днях бабушка вышла из-за стола, сказав папе: научи свою дочь есть фрукты ножом и вилкой. Это невыносимо!

Мне было стыдно. Папа позвонил Вито, и тот пришел с корзиной фруктов.

Это просто, смотри, как я делаю. Вот, например, банан: надрезаешь кожуру кончиком ножа по всей длине, аккуратно раздвигаешь края, а потом, не вынимая мякоть из оболочки, режешь ее. А есть надо вилкой. Режь на маленькие кружочки, вот так, видишь? Потом папа берет персик, яблоко, абрикос. Я все делаю, как он, очень стараюсь. Он улыбается мне. Скоро ты сможешь есть за столом у английской королевы.

Исключительное предложение! Один килограмм стирального порошка за две тысячи лир! Я вскакиваю с кровати, открываю окно. Сегодня вторник, день мыльного продавца. Я узнаю его фургон и электрический голос из мегафона. Прижавшись к балконным перилам, смотрю, как женщины протягивают ему банкноты. Он кладет белые пластиковые мешки на большие весы. Один килограмм для синьоры. Один! Один килограмм стирального порошка за две тысячи лир!

Я отхожу от окна и снова ложусь на матрас. Мне ничего не хочется. Одеться? Зачем? Погулять по дому? Я уже знаю его наизусть, изучила все витрины с сицилийской керамикой, гравюры, коллекцию ложечек. Вчера я открыла все шкафы, выдвинула все ящики, наведалась в чуланы. Я даже поднялась на третий этаж посмотреть, как выглядят маленькие комнатки, где раньше жили слуги. Там оказалось пыльно, все заставлено коробками и старыми кожаными чемоданами. Было очень жарко и пахло нафталином.

Я рассматривала старые фотографии, разбросанные по креслу. Люди позировали с очень серьезным видом. На фоне картонных декораций. Кто они?

Папа, почему Вито ест один на кухне, а не с нами? Мы не садимся за стол со слугами. У меня, наверное, вытянулось лицо.

Так принято. Это классовый вопрос. Ты потом поймешь.

Я вспоминаю, что говорила бабушка за столом. Девушка должна быть изящной. Держать свое тело в рамках. Двигаться бесшумно. Сидеть на краешке дивана, вытянувшись в струнку, ноги согнуты под прямым углом, колени сжаты. Лицо сообразно обстоятельствам.

Что это значит?

От ее объяснений я растерялась. Так принято, заключила она. Это вопрос воспитания.

Есть вещи, которые «так приняты». Например, когда папа заговаривает о маме, бабушка сразу меняет тему.

Так принято.

И скучать нельзя, так тоже принято.

Я должна занимать себя сама. Папа говорит, что я уже большая, что мне пора обходиться без него: Так принято. Мне девять лет, почти с половиной, и я чувствую себя старой.

Я прохожу мимо папиной комнаты, его дверь приоткрыта. Я вижу, как он застегивает рубашку, очень медленно, с пустым взглядом. У него всегда опущены шторы. Радость встречи с бабушкой уже в прошлом. Он грустный, вялый. И очень худой в облаке дыма. Кровать, низкий столик, стул, большая лампа и дедушкины книги — больше ничего в этой комнате нет. И все в ней земляного цвета.

На прошлой неделе папа и бабушка долго переговаривались шепотом. Они не хотели, чтобы я их слышала. С тех пор на плечах у папы будто лежит тяжесть. Он все чаще вздыхает. Что-то неладно, я это вижу. Он больше не выходит из дедушкиного кабинета. Если бы не надо было одеваться к обеду, так бы в нем и сидел. Это мама, как пустая комната внутри его тела. На автостраде он говорил, что не умеет жить без нее. Что только ради нее и живет.

Он больше не зовет меня ни своей принцессой, ни своим розовым фламинго.

Я его раздражаю. Все его раздражает. Он раб телефона, вся его жизнь подчинена тренькающему звуку. Папа ждет его, кружит вокруг аппарата, как лев в клетке, словно хочет поймать звонок на лету, а когда телефон наконец звонит, берет трубку кончиками пальцев. Как будто она жжется.

Pronto. Голос у него ровный. Безразличный. Да, да, это я. Добрый день, мэтр. Допустим… Допустим… Нет, она не ходит в школу. Ну и что?.. Что это меняет?.. Сейчас каникулы. Она живет здесь со своей бабушкой и со мной. Чувствует себя прекрасно, да. Мы ездим к морю каждый день. Да… Нет… Я не согласен… Так устройте мне встречу с ее адвокатом… Я готов поехать в Женеву, если нужно… Нет. Нет. В общем…

Папа врет, мы ни разу не ездили к морю.

В маленькой гостиной прохладно. Я сижу перед книжным шкафом, держа на коленях старую коробку с нитками, и сшиваю книжечки из листков, которые дала мне бабушка. В голове теснятся мысли, мне интересно, я вожу карандашом по бумаге, стараюсь куда больше, чем в интернате. Когда рисунок получается хорошо, я его подписываю, а название беру из книг, что стоят передо мной. Комбинирую его из разных слов.

Никто никогда не заметит моих поделок, но мне нравится, проходя мимо книжного шкафа, думать, что меня связывает с ним секрет.

И еще есть старый радиоприемник с большими ручками, которые крутятся легко, как по маслу. Пластмассовый столбик движется и переносит меня в Софию, Тунис, Варшаву. Я уже узнаю голос женщины, которая говорит по-английски. Наверное, это Би-би-си. Я понимаю отдельные слова урывками. Английский я совсем забыла. Французский тоже. Я теперь говорю только по-итальянски.

Бабушка с папой поссорились сегодня вечером, перед тем как ушли на прием. Она была вне себя, когда вернулась с работы. Обвинила его во всех грехах и закрылась в своей спальне. Он, кипя от злости, расхаживал взад и вперед по коридору. Кричал, размахивал руками, как дирижер в телевизоре, подняв вверх палец.

В конце концов бабушка открыла дверь. Ты закончил ломать комедию? Ты готов? Идем? Тон резкий, как пощечина. Папа замер. Да. Он пробормотал это не разжимая губ. У него был потерянный вид. Ему, наверное, хотелось сказать «нет».

Они ушли под ручку. Как два актера на сцене. Папа в черном смокинге с галстуком-бабочкой, а она с макияжем, маникюром, в изумрудно-зеленом платье и туфлях в тон.

Они оставили меня одну в холле.

Чао, чао, чмок. Хлоп.

От тишины мне стало страшно. Я надолго зажмурилась. Мое тело сделалось твердым, совсем закаменело. Не поиграть ли мне в лунатика? Я крутанулась на месте раз, другой и вытянула руки перед собой плашмя, как две дощечки. Шаг вперед. Пальцы наткнулись на стену. Я расслабила их. Шла маленькими шажками. Совсем маленькими. Стеклянная дверь. Холод. Ручка. Холод. Я была в крыле спален. Шорох открывающейся двери показался мне вздохом. Ноги отяжелели. Они искали теплое место, уютное место, где бы спрятаться.