Легкий сборник - Ахмедова Марина

Трегубова рассказывала о Пташкине:

– Утром только мобилизацию объявили, а он к вечеру Толику уже бронь сделал. – В ее голосе мешались доверие к жене Валентина Петровича и восхищение Пташкиным.

Валентин Петрович замер на месте – что скажет жена. Что, мужа хаять при этой тригубой начнет, что он, такой-сякой, бронь сыну до сих пор не сделал? «Дура ты дура, – заранее обиделся на жену Валентин Петрович. – А пусть говорит. Пусть все знают, что Валя Пронькин сына бронькой не прикрыл». И слово это, «бронька», вылезло не пойми откуда. Никогда такого не знал, не слышал, не говорил. Но, сказав про себя «бронька», он вдруг понял, как ему было противно звонить Славе. «А Пташкин каков, – усмехнулся он про себя, – ходили с сыном – ну ты, два пузыря».

– Вы чего ждете? – спросила Трегубова.

«А-а-а, на Ваню позарились», – подумал он и сам услышал, что внутренний голос, озвучивавший эти его мысли, был противным, гаденьким. Валентин Петрович чувствовал, что заводится, а когда он заводился, то остановиться уже не мог.

Трегубова часто приходила к ним с незамужней двадцатипятилетней дочкой. Валентин Петрович ничего против той не имел, пигалица как пигалица. Но у Вани была девушка – кажется, Ленка. Валентин Петрович не был с ней хорошо знаком потому, что Ваня часто менял девушек. Это когда он первую, Марию, в дом привел, они с матерью старались, а потом Ваня Машку бросил, появилась Светка, за Светкой Дашка. Да ну их всех, запоминать. Такие отношения Валентин Петрович не одобрял, и поэтому был недоволен сыном. После армии Ваня учился на инженера, потом работал на отца. Но как хозяйство в этом году встало, Ванька тоже забездельничал.

– У Пташкиных связей больше, чем у нас, – сказала жена.

И хотя она не стала, по выражению Валентина Петровича, хаять мужа, он все равно услышал в ее голосе упрек. Он вошел в кухню, хоть и понимал, что делает это зря, встал на пороге и, скрестив руки на груди, глумливо улыбнулся.

– Что? – глумливо же спросил он. – Весь патриотизм вышел?

Проговорив эти слова, он гаденько засмеялся. Женщины переглянулись.

– Что с тобой, Валя? – строго спросила жена.

– Спрашиваю, патриотизм весь кончился после объявления мобилизации или еще маленько осталось?

Трегубова поднялась, пошла к выходу, суетливо прощаясь. Жена вышла ее провожать. На ступеньках грохнулись вилы. Трегубова взвизгнула:

– Что ж вы вилы у порога держите?!

Валентин Петрович подошел к окну. Небо было желтым, словно в него сверху, как в стакан, налили лимонного сока. Розы рябили в разогретом воздухе, он как будто смотрел в экран с помехами. «А разбери эту погоду», – желчно подумал он. Он услышал, как жена вернулась в кухню. Знал: когда обернется, жена примется его стыдить. Вспотевшей рукой он пригладил волосы, некрасиво свернув их набок. Медленно повернулся и встал перед ней весь какой есть – коренастый, колченогий, пузатый, с ершистой, почти седой головой. На, ругай.

– Ты звонил? – спросила жена.

Валентин Петрович обомлел. «Ради чего это все? – спросил себя он. – Вот эта вся работа без передышки? Чтобы уложиться в бесконечные циклы земли, которой до нас, до людей, все равно? Мне-то, Валентину Петровичу, все это начто? Чтобы под конец жизни ни к себе уважения не иметь, ни к сыну, ни к жене?»

– Чего ты, Света, хочешь от меня? – с мукой спросил он.

– Не звонил! – Она дернулась к нему. – Долго ты будешь издеваться надо мной?!

Валентин Петрович промолчал.

Ее халат раскрылся, на него пахнуло теплым, приторным женским потом.

– Пташкин уже сделал Толику бронь, – сказала она. – Ты чего ждешь?

– А Ваня с Толиком никогда не дружил! – выпалил Валентин Петрович.

– А при чем тут это? – Жена отошла на шаг, как будто чтобы лучше видеть его всего. – При чем?

– При том, что как он потом друзьям своим в глаза посмотрит, когда они вернутся с войны?

Жена отступила еще дальше и воззрилась на него так, будто только теперь, после стольких лет жизни начала понимать, каков он и с кем жила.

– Ах вот как ты, Валя… – прошептала она. – Сына у меня отнять хочешь?

Они оба замолчали, Валентин Петрович мучился от того, что жена настолько не понимает его. «Да никогда и не понимала, чего жалуешься теперь». Он хотел уйти, но не мог взять и уйти посреди такого разговора. Он посмотрел на ее руки и увидел, что они чем-то заняты – скручивают и распрямляют какую-то бумажку. Он почему-то решил, что на ней написаны страшные слова. Слышать их ему не хотелось, и он еще раз с тоской подумал, что зря не позвонил Славе утром. «Все равно ведь позвонишь».

Признавшись самому себе, что он хоть с утра и упирался, а все-таки этот вопрос для себя уже решил, он не испытал облегчения. Но, примерив всю тяжесть решения, понял, что и так можно жить. Он ждал больше груза для души от такого решения, а оказалось, оно весило меньше.

Валентин Петрович сделал движение к жене, чтобы сказать ей, что собрался с духом и добудет для сына бронь, но вдруг увидел, что никакой бумажки у нее в руках нет, и по глазам ее понял: она уже нашла слова и скажет их по инерции, что бы он сейчас ей ни говорил. Жена встряхнула головой и разомкнула бледные губы.

– Ты никогда не был ему нормальным отцом, – чужим голосом произнесла она.

– Был, – промычал Валентин Петрович.

– Ты! – крикнула она. – Не смог ему даже мороженое в Сочи купить!

Валентина Петровича словно хлестнули по лицу. Он выскочил во двор.

Дом, квартира в Белгороде, две сотни гектаров земли, четыре комбайна, три трактора, зернохранилище. Зачем это все? Валентин Петрович сидел в беседке и жмурился на желтые розы, росшие вокруг. Он встал, прошелся, скрипнули добротные половицы. Дотронулся до крыла кованого лебедя. А лебеди для кого? «Для чего это, Валя? – с мукой спросил он себя самого. – Хвастаешь излишеством, а мороженое сыну не купил». Валентин Петрович вспотел и покраснел.

Он думал, жена забыла, а Ваня помнить не мог – ему в той поездке было три года. Сам Валентин Петрович давно о том дне не вспоминал, все ушло в прошлое – бедность, молодость, стыд. И подобного стыда он после того дня в Сочи не испытывал, если только отголоски. Благосостояние его росло, и по мере того стыд уходил, а больше ему стыдиться было нечего. Ничего страшно плохого он за жизнь не сделал. Но сейчас, глядя на вялые приторные розы, он чувствовал, что стыд тут, не вернулся, а всегда был внутри, горит на его щеках, обжигает горячим дыханием шею, будто лебеди эти поставлены тут еще не остывшими после кузни. Это был тот самый старый стыд – не новый, а привезенный из Сочи. «Была бы умней, не напоминала бы», – подумал он о жене. Зря Ольгу бросил. Ваньку, дурак, пожалел – кем вырастет сын без отца в семье. «Не трусом вырос, а? – с насмешкой спросил он себя. – Не лентяем и бабником?»

Ольга встретилась Валентину Петровичу тогда, когда он уже мог ее оценить. Он женился совсем молодым и еще не знал ничего о женской красоте и не умел ее понимать. Любая молодая женщина казалась ему интересной. Женщина нужна была для того, чтобы выполнять свою женскую часть работы, больше ни для чего. А когда, лет через семь после женитьбы, глаз Валентина Петровича распробовал женскую красоту, он тяжело осознал, что жена была обычной: широкой в кости, блеклой. Это сейчас можно было подумать, что в молодости она была хороша. Не была никогда. А глаз Валентина Петровича научился выхватывать в автобусах, на работе женскую красоту, но было поздно. Уже родился Ваня.

С Ольгой Валентин Петрович повстречался, когда глазами уже, и несколько раз не только ими, наелся красоты и пришел к выводу, что самая ценная женщина – та, которая понимает. Жена его не понимала. А может быть, решила, что поняла его всего в первые три года совместной жизни и больше ничего нового в нем не найдет. А он тогда еще был слишком молод и не принял окончательной формы. Его такое отсутствие интереса обижало, он всегда думал, что его внутренний мир богат и постоянно обогащается через работу.