Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий

Сверху было видно, как замечательно пирамидальный город вписался в потрясающее пространство Гранд-Пале. Зрители оказывались в чем-то вроде русской матрешки — иллюзия города внутри иллюзии здания и внутри еще большей иллюзии современной цивилизации.

Ирина, конечно, тут же появилась поблизости, но не подходила — боялась помешать. Телевизионщики, во главе с Кириллом, тоже оказались на диво деликатны, и Зимин смог смешаться с толпой и потеряться в ней.

Он очень трусил, но прошел вместе со зрителями весь город насквозь, несколько раз меняя направление.

Шел по белым, почти средневековой узости улочкам, округлость которых словно вела в бесконечность, которые все сужались до такой степени, что плечи идущих почти касались стен, а потом уходили туда, где висели тяжелые занавесы вместо дверей.

Люди на входе раздвигали занавес, ждали, пока глаза привыкнут к полумраку, осторожно пробирались в центр зала, где становились спиной друг к другу и смотрели. В этом чуть освещенном, застенном пространстве висели четыре огромные картины — по одной на каждую стену.

Что на этих картинах?

Может, воспоминания, потому что черное на них вытесняло другие цвета? Или наоборот — это цвет жизни проступал сквозь мрак времени яркими образами?

В соседнем белом пространстве, на стенах, как на экране, то там, то здесь всплывали образы из прошлого — все, что видели детство и молодость Зимина.

Мог ли он считать это белое ничем, пустой поверхностью, ожидающей появления текста или рисунка? Или все-таки это образ памяти, ее бесконечной глубины, откуда проникал свет загадочного источника?

В третьем месте зрители усаживались на деревянной скамейке, поставленной в самом центре пустого пространства, ограниченного стенами разного цвета. Сидеть им приходилось тесно, прижимаясь друг к другу, потому что скамейка здесь была для всех одна.

Они смотрели, как солнце проходит свой круг, из утра в ночь, слушали музыку и долго не уходили. Может, вспоминали что-то.

Зимин сюда приходил, когда надо было успокоиться.

Потом все оказались на открытой со всех сторон площади, под куполом, источавшим почти космическую музыку и свет. Здесь было много людей. Они, держась за руки, обнимаясь, сидели на уступах стены, свесив ноги, и даже валялись на полу, особенно молодые, и все внимали музыке, в которой можно было расслышать и органные аккорды из католических соборов, и колокольные звоны православных церквей, и звуки восточных зурн. Все это было переплетено с музыкой симфонического оркестра. В такт звукам плавно пульсировал свет.

До мажор в красном цвете, соль мажор — в оранжевом, а ре мажор — в синем.

Зимин придумывал город год, потом еще год готовились конструкции и картины, потом они разругались — считай, еще полгода, потом столько же возобновляли дело — и вот эти годы становились прошлым. И все десять лет тоже становились прошлым. Которое, конечно, навсегда станет его частью. Известной и уже не опасной.

Из детства Зимин помнил немногое. Пионы около дома — росло их там дикое количество, и в мае, когда они разом расцветали — бордовые, белые, розовые, алые, — в открытое окно вползал тяжелый, густой, какой-то непристойный их запах, потому что вместе с ним приходили и сны, от которых было кисло во рту, а по утрам горело лицо, как от крапивницы.

Зимин помнил и школьный ужас: уроки, от которых впадал в ступор, и одноклассников, которым он был вместо забавы. Лиц их он не помнил — только тени, а вот чувства возвращались такие же, будто все было вчера.

И еще он помнил бабушкину лежанку на кухне, около плиты, застеленную стеганым цветастым одеялом. На нее он забирался по вечерам, утыкался головой в бабушкин теплый бок и слушал ее рассказы на странном польско-русском наречии про прошлую интересную жизнь в стране, которой уже не было.

Один рассказ был интересный, про ярмарку. Там была простая вещь — высокая лестница, которая шла высоко в небо. По ней надо было добраться до самого края и там коснуться рук ангела. Он висел над лестницей в воздухе в белой рубахе почти до пят и с большими белыми крыльями на спине.

— Если дотронешься, то за это полагалась награда — патефон, с набором пластинок Вертинского, — почему-то c неодобрением говорила бабушка. — А потом один цыган, вроде тебя, исхитрился.

— Я разве цыган?

— Он чернявый был и кудрявый — вылитый ты.

— И как он?

— Засунул на спину, под рубаху, длинную палку, концом ее зацепился за перекладину и все-таки смог дотронуться до ангела.

— И ему отдали патефон?

— Все начали кричать, а перекладина возьми и сломайся.

— И что?

— Что-что, упал вниз и разбился, а все почему? Не вертись ты так, весь бок прямо истолкал в синяки.

— Ну, бабушка!

— Потому что руки ангела и человека не должны касаться друг друга.

— Потому что почему?

— Потому что главное — это мечта, а не прикосновение. Оно еще будет, но только в другой жизни. — Тут она водружала на нос очки с толстенными стеклами, вытаскивала маленький молитвенник в потрепанном кожаном переплете, перелистывала склеившиеся страницы, смачивая палец во рту и шевеля губами, тихо бубнила что-то непонятное на латыни.

Бабушка до прихода Советов окончила гимназию, знала латынь и немного греческий и была ревностной католичкой.

Сразу после великого дождя на древний город упала великая жара. Она была такой жгучей, что голуби, словно настоящие летучие рыбы, бесстрашно ныряли в воду фонтанов на площади Конкорд, у подножия статуй чернокожих мифических персонажей с золотыми рыбинами в руках.

С вершины Монмартра, от белых стен Сакре-Кер, было видно оранжевого цвета марево, повисшее над морем пышущих зноем мансардных крыш, а рядом с Лувром, прямо на берегу буро-зеленой Сены, насыпанную полосу желтого песка — жалкое подобие нормандского пляжа. На нем тесными рядами лежали соскучившиеся по загару парижские бездельники. Трудовой же народ, особенно женщины, поснимали с себя все, что возможно, и улицы засверкали множеством белокожих ног, рук.

Только печальные почитательницы шариата, укутанные в черное с ног до головы, стойко плавились под солнцем.

— Ну и что дальше? — Зимин с Ириной прятались от жары в маленьком кафе, в глубине Латинского квартала.

— Ты знаешь.

— После такого успеха для тебя ничего не изменилось?

На столе лежала свежая «Пари-матч». Очередной головоногий критик, расхваливая в газете выставку, вознамерился определить место Зимина даже не в истории искусств, что, может, и было бы любопытно — все-таки рядом с кем из музейных собратьев по ремеслу его разместят, с кем из небожителей сопоставят. Но этот знаток живописи решил его cоединить, ни много ни мало, с историей цивилизации, назвав его выставку точкой бифуркации, которые помогают развиваться цивилизации. Он писал, что развивают цивилизацию одиночки и что Зимин как раз из таких. Ну, и дальше, естественно, много слов про диапазон видения мира и человеческой природы. И что он никого не осуждает, а пытается понять, чтобы понять самого себя.

— И даже это ничего для тебя не значит?

— Знаешь, на что это похоже? — Официант принес им кофе и знаменитые вафли в горячем шоколаде. — На эпитафию.

— Ой, не надо только глупостей, пожалуйста.

— И все-таки это так.

— Послушай, я понимаю, что не могу говорить о чувствах, — по ее щекам катились слезы, — но я совсем не понимаю, как мне дальше жить? Я совсем потерялась. Я не знаю, как к тебе подступиться.

Зимин не мог поднять глаза от чашки с кофе, так ему было стыдно и нестерпимо ее жалко.

— Я ведь никогда никого не подводила, а тут столько всего рушится. — Она была совсем не виновата в том, что ему надо было все изменить. Она просто хотела сохранить налаженную жизнь, которую холила и лелеяла столько лет.

— Свали все на меня, пусть ищут и скандалят.

— Илья, ну, пожалуйста, ну, давай попробуем все наладить. Ты увидишь, я буду очень стараться и все изменю. Ты меня совсем не любишь?