ГородоВой - Назар А.

Женщина мыла полы и окна и танцевала. Старик был нужен для подстраховки, поскольку «мыть окна в её возрасте страшно», в итоге окна мыл он. Потом то ли он выспросил себе, то ли ему поручили ещё пару-тройку хозяйственных дел, а потом зазвонили в дверь и раздался стук, пытавшийся быть ударами для Вивальди.

Они открыли вместе, и сосед заверил, что понимает их чувства, но всё-таки так ведь нельзя. Кто-то должен прекратить первым, и это должен быть самый мудрый и опытный, потому что «ладно эти безмозглые, но вы-то»… Когда он ушёл, на них напал общий детский шкодливый ржач… А когда он и чай кончились, женщина свернула губы в капризную змейку и сказала, что с хренов ли – прям так и сказала, при всём своём Вивальди, что с хренов ли – это она должна быть первой, если мудрость – слабость, то пусть сдаются мелкие говнюки, а у неё есть сила – в правде, и старик забеспокоился, что без соседа не сможет её убедить начать возвращение к тишине и миру.

Изнутри Вивальди было сложно понять, но, когда они закрывали окно, они уловили, что дискотека опять ушла первой. Послушали, чтоб убедиться, что это не игры их с яростью. Старик слегка заволновался: что могло их заставить, если не он? Может, к нему в дверь сейчас тоже ломятся и обзывают его, грубо и угрожающе?

Женщина то ли вздохнула, то ли фыркнула, и через пару секунд Вивальди обрубили. Боль, жар в ушах и теле остались, но воздух с улицы и тишина холодили. Ну, как тишина – ярость победила культуру и девушек на сегодня, но кто-то в подъезде уже орал на саму ярость и грозился вышибить им дверь. Подобное порождает подобное?

Прощаясь, женщина и старик почему-то никак не могли перестать извиняться, как от какого-то вируса извинений, попавшего в нос и в рот: заявился, припрягла вас, не особо-то и помог, втянула, скучный собеседник, заупрямилась, как дура малолетняя – помогла им ярость, её оборвали. Наконец. Во цвете лет. Как и остальных.

Логично было закончить и разговор.

– Как думаете, рассказать моему оболтусу, кто включал Вивальди?

Старик не знал, он пожал плечами и улыбнулся, они расстались если не друзьями, так сообщниками на один вечер, поэтому он улыбался – у него это было больше сродни ухмылке – когда шёл домой.

У подъезда пара парней перекрикивалась с парой проституток, скорей всего, только пришедших на работу, потому что вечер, но ещё не заходивших в подъезд – так считал старик. Хотя с чего бы им не работать и днём? Тогда они пришли отчитаться перед работодательницей. Хотя с чего бы ему обо всём этом думать? Перекрикивались – это тоже было на слух старика – если точнее, то парень, бросавший слова в погоду и во двор, делал это так, словно его слишком много, чтоб просто говорить, просто адресно – говоря кому-то, он заодно говорил всему миру, неосознанно, ясен пень, но как со сцены, трибуны, ринга или из центра круга для танцев, собраний и прочей херни. Слова были вроде:

– Ну, прогуляешь ты разок свою, блядь, работу, – а ещё ему – тоже, кажется, неосознанно – кажется, было весело – или, по крайней мере, задорно, хоть это и устаревшее слово, что он молодой, его много и он вообще может орать из центра круга, ему это дано – так описывают всё молодое, сказал бы старик, если б порылся в формулировках внутри себя и в памяти: животных, людей, режимы, эпохи, направленья в искусстве и мысли, разве что механизмы чуток по-другому, и то не всегда, – и чё? Те в падлу, что ли, не за деньги? Это грех, между прочим, ты знала?

– Спасибо, падре, – что касается проститутки, она усмехнулась довольно тихо и адресно, через дым и расслабленность жестов и поз – эталонное исполнение роли, разве что в католическом варианте почему-то, – не за деньги тоже грех без брака, не слышали?

– Всё в мире грех, любовь не грех! – было похоже на цитату откуда-то, старик оказался в подъезде и больше не прислушивался, навстречу спускалась работодательница проституток с вопросом:

– Привет, старый, там как, пора вмешиваться?

Почему-то вопрос поставил его в тупик.

– Не знаю…

– Ну, значит, нет. Ты это, скажи внучке, чтоб не боялась гулять мимо нас или чё там, я ж понимаю, я присмотрю, чтоб никто не лез, но только ради Христа потише с бомбёжкой, меня ж терпят тут тока пока у меня тишь да гладь, кто-то насрал в подъезде – эт мы, лично я корячилась, кто-то орал полночи – тоже я, мне ж больше всех надо, чтобы позвали ментов, мы вчера взяли вину на себя, между прочим, эти оболтусы у нас тут оставили все родительские, теперь будут, небось, клянчить в долг. И вообще, они ж думают, это мы… Так что, родной, твоей внучке, серьёзно, спасибо за прибыль, но, если кто вызовет мусоров, эти идиоты напротив, – она любила показывать носом, – чуть-чуть поплачут, а мне будет горько, тяжко и слякотно. Затяжная депрессия ждёт меня, понимаешь?

– Там этот урод подруливает, который шантажист, я к нему не пойду, – одна из проституток зашла в подъезд.

– Представляешь, – проститутка пошла в квартиру, а начальница её вновь обращалась к старику, – вот так вот и узнаёшь своих, сука, соседей ближе, чем хотелось бы. Тоже бесплатник-развратник, с пятого. Давай, мол, за так, а то настучу. Вот я, вроде, могу организовать, чтоб и стучать, и дрочить ему было нечем, – женщина поскучнела, – а жалко, ты прикинь. Это значит, завязывать скоро пора будет. Ещё хорошо, что женщин в подъезде, кроме моих, не осталось. Ну, и твоя внучка теперь. Ладно, давай, пойду почешу им там нервы и яйца, а ты, я тя очень прошу, всё-тки будь другом, скажи ей. Я, кстати, могу ей чего-нибудь подарить, у меня от Иры осталось… Прости, такое, наверное, не подойдёт… Ладно, – она перешла за подъездную дверь и закрыла её, отрезав внешний мир от внутреннего. Внутриподъездного. Внутристарикового. Внутриейного. Не важно.

На следующем этаже старика нагнал первый флэшбэк за много его месяцев, а то и лет. Окно. На окне и вокруг окна Ира и проститутки, они смеялись, смотрели что-то в ноутбуке, красились, болтали и вообще дружили. Насколько могли.

Старик отошёл от них, а в конце лестничного пролёта его встретил следующий – аудио.

– Это кто у нас тут такой свеженький? Чё, в школе скучно, да? На работу уже хочется?

– Так, отвали от неё. Она не с нами.

– В смысле не с вами? Тут есть ещё кто-то, кто не с вами? Эй! Ну, удачного дня! Хороших оценок!

В этот раз Ира и квартирантка сидели на полу под диваном и под какой-то фильм красили волосы марганцовкой и зелёнкой. Зачем, если вода смоет это, как только Ира отправится восвояси, а квартирантка ляжет в воду спать, можно было гадать, но старик гадать не любил. Когда его заметили, он сказал:

– Привет. Так, Ир, подожди смываться, – внутри него заскрипело, поскольку слова, редко употребляемые, как обычно, вывинчивались из-под его молчанья с трудом. – Во-первых, меня попросили сказать, чтобы вы включали музыку тише… Во-вторых, просила твоя мать, Ира, – это он зря, вдруг теперь она будет нарочно… – Слушай, может, те стоит, как бы это, показаться ей тоже? Не, я понимаю, может, конечно, и нет. Но… но, если она не умрёт от страха, а она же, ты знаешь, крепкая, то, наверно, ей бы хотелось тебя увидеть. Ну, т.е. если б она знала, что тебя видит кто-то ещё. Ты, тебе самой разве не странно, что ты тут, у меня, а она… как бы рядом… а ты не… ходишь к ней. Ты разве не хочешь с ней… повидаться?

Это был разговор с котом. С тем, кто смотрит, но не отвечает.

Он рассмотрел свою квартиру в подробностях, особенно потолок и люстру, пока подбирал слова, они рассмотрели его, друг друга, ковёр и диван. На диване и на ковре обнаружились брызги марганца и зелёного.

– Она не плохой человек, – внезапно начал старик опять, хотя не ожидал от себя. – Ты бы видела… хотя, может, ты и видела – чё тут было, когда ты… Она сама чуть не умерла, мы её снимали с крыши, правда. …Сейчас по ней, может, не скажешь. …Ну, ты знаешь, по ней никогда ничего не скажешь. …Ты, может, обиделась или как-то так… ну, что тебе постоянно надо было всем говорить и доказывать, что ты не проститутка, – и, хотя Ира отвернулась и покачала головой, её полуухмылка, пожалуй, голосовала бы за стариковскую версию. – Но на твоём месте я бы… не знаю, я бы попробовал… посмотреть её глазами. Ладно, это дело, может, и ваше, но… Я могу её пригласить, ты только как-то дай знать, хорошо, что ли?