Свои люди - Сохрина Анна

— Ладно уж, пойду, — говорит Казанцев и кривит рот в ухмылке…

Через несколько дней мы отправляемся к графине.

Казанцев делает вид, что абсолютно равнодушен, но по всему видно, что наше сообщение разожгло его любопытство. Он то и дело набавляет шаг. Ленка бежит за ним вприпрыжку.

— Может, она и не графиня вовсе, — бурчит Казанцев. — И портрет Блока у неё случайно. Мало ли… В комиссионке купила…

— Обязательно графиня, — крутит головой Ленка. — Знаешь, как она одета!

В знакомом дворе нас ждёт разочарование. Окно у графини закрыто и занавешено шторами. Меж двух полотен ткани виднеется узкая щель.

— Полезли на дерево, — предлагает Ленка. — Тогда сам увидишь портрет.

Ленка с Казанцевым карабкаются по бугристым ветвям тополя. Я стою внизу и жду исхода событий.

— Вон, — указывает пальцем Ленка. — Видишь, Серёженька?

— Где? — крутит головой Казанцев.

— Да вон же, вон…

— Не вижу.

— Вон! — изо всех сил тянется к окну Ленка.

И тут происходит непредвиденное. Сук, на котором стоит Ленка, трещит, и она, потеряв равновесие, взмахивает руками, цепляется за дерево, но всё же падает и, застряв между двух толстых веток, повисает в нелепой позе. Подол её платья задирается и лёгким, колышущимся парашютом свешивается к плечам. В лучах солнца ярко переливаются голубые трусики. Казанцев остолбенело смотрит на Ленкин задранный подол и начинает громко хохотать. Ленка суматошно дёргается между двух сучьев и с грохотом падает на землю. Затем встаёт и, припадая на одну ногу, с оглушительным рёвом уносится на улицу.

— Дурак! Кретин несчастный! — кричу я на Казанцева и бегу вслед за подругой. Казанцев перестаёт хохотать, слезает с дерева и оскорблённо пожимает плечами…

Ленка сидит в своей комнате на плюшевой кушетке. Нос у неё покраснел и распух от слёз, на щеке глубокая царапина, коленка обмотана толстым слоем бинта.

— Да не реви ты, — утешаю я. — Подумаешь!

— Ну да, — всхлипывает Ленка. — Это для тебя подумаешь. Он же всё видел!

— Да что он видел? — говорю я. — Ну, ноги твои видел…

Ленка вытягивает губы в трубочку и ревёт ещё безутешнее.

— Да ты что? — продолжаю я свои увещевания. — Ну, были бы ноги у тебя какие-нибудь кривые или волосатые, тогда ясно. А так что? Хорошие ноги. Длинные.

Ленка вытягивает ноги и начинает их придирчиво осматривать.

— Думаешь? — спрашивает она с надеждой и перестаёт всхлипывать.

— Конечно, отличные ноги. Блеск!

— Тогда почему он так хохотал?

— Это от восторга.

Ленка сидит неподвижно и думает над моими словами.

— Никакая она не графиня вовсе, — говорит мне по телефону Казанцев. — Она музыкантша. В консерватории преподавала, а сейчас на пенсии. Портрет Блока ей один знакомый художник подарил. Она сама мне сказала. Художник Блока хорошо знал, дружил с ним…

— Ленка! — кричу я в комнату. — Художник с Блоком дружил! С живым Блоком, представляешь? Мне Казанцев сказал.

— А обо мне он ничего не сказал?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем, — говорю я упавшим голосом.

— Ну и наплевать мне на ваших с ним художников! — кричит Ленка, и лицо у неё становится некрасивым и злым. — Знать никого не хочу! И тебя тоже! Что ты ко мне пристала?

Я стою, прислонившись к косяку двери, смотрю на её красное, залитое слезами лицо и молчу. Мне Ленку жалко.

…Проходит время. И на поэтическом клубном вечере среди других выступает Ленка. Она появляется на сцене в короткой юбочке и белой кофте с отложным воротником. Густые волосы распущены по плечам и отливают в луче света перламутром. Блестят глаза, порозовели щёки. Она читает тонким, нежно дрожащим голосом: «Нас потянуло на романтику, На незнакомые слова. Нас потянуло на ромашки, А вдоль дороги лишь трава…»

1985

Такая долгая жизнь

Июнь выдался на редкость знойным. На улице плавится асфальт, и женские каблуки оставляют в нём круглые глубокие вмятины. Сверху кажется, что тротуар сплошь покрыт оспинами. У автоматов с газировкой очереди. В городском транспорте все стараются сесть на теневую сторону. Жара.

Мы стоим в прохладном вестибюле школы, около сваленных в кучу рюкзаков. Занятия окончены, табели с оценками — на руках, впереди три месяца последних летних каникул.

— Все в сборе? — оглядывает нас учитель физкультуры Николай Николаевич.

— Все! — нетерпеливо галдим мы.

Николай Николаевич, или сокращенно Кол Колыч, молод — всего два года назад закончил педагогический; сухощав, белобрыс и щедро покрыт веснушками, за что имеет вторую кличку — Рыжий. Ему поручено отвезти нас на туристский слёт школ района.

Мимо, постукивая острыми каблучками, идёт наша англичанка.

— З-з-драст, Валентина Андреевна! Поехали с нами!

Валентина замедляет шаги.

— С удовольствием, но мне экзамены у выпускников принимать надо.

— Жаль, — притворно сочувствуем мы, откровенно радуясь при этом, что нам ничего не надо сдавать.

Кол Колыч смотрит в сторону и поддевает носком ботинка рюкзак. Ленка Гаврюшова, первая сплетница класса, уже все уши прожужжала нам о том, что между Валентиной и Кол Колычем «что-то есть». Вот и смотрит наш учитель в сторону, пытаясь обмануть бдительность воспитанников.

— Счастливого пути! — машет рукой Валентина.

Кол Колыч, забыв о конспирации, завороженно смотрит на её розовую ладошку и не трогается с места.

— Пойдёмте, Николай Николаевич, — дёргает его за рукав Витька Егоров. — На электричку опоздаем.

В дороге наш педагог поёт под гитару песни, по большей части лирические, протяжные, и часто вздыхает. А мы смотрим на мелькающие за окном деревья, лужайки, кусты — ослепительно зелёные и свежие, на разноцветные домики за окном, болтаем и постоянно хохочем, не потому, что видим или говорим что-то очень смешное, а потому, что молоды, здоровы, счастливы и жизненная энергия бьёт в нас ключом, как вода в горячем кавказском ключе. Впереди купание в озере, ночёвка в палатках, танцы под репродуктор, укрепленный на сосне. А что ещё в шестнадцать лет надо?

На соревнования по туристской технике нас с Морковкой не взяли. Морковка — моя одноклассница. Настоящее её имя — Лариса Морковина, но так она числится только по классному журналу. Мы же вспоминаем об этом только тогда, когда Ларису Морковину просят к доске. А так: Морковка и Морковка. Лариска, как все толстушки, добродушна и поэтому не обижается.

Морковку не взяли на соревнования из-за её пышных форм.

— Под тобой верёвка может оборваться, — сказал Витька Егоров, только что избранный капитаном нашей сборной. — Оставайся и вари с Дашковой суп. — Он солидно откашлялся. — Это тоже ответственно.

— Гусь лапчатый, — сказала Морковка, — это под тобой оборвётся! Сам и вари.

— У меня пальцы, мне мама не разрешает…

— А у меня их нет, — рассердилась Морковка. — Я тоже не варила. Я только яичницу с колбасой, когда бабушка надолго уходит.

— В суп надо класть мясо и картошку, — сказала я не очень уверенно.

— Картошку чистить долго, — решила Морковка. — Лучше макароны, они ещё полезнее.

Мы достали из рюкзака три больших пакета макарон и высыпали их в ведро с холодной водой. Затем подвесили ведро на палку над огнём и стали ждать, когда макароны сварятся. Прошло некоторое время — вода в ведре помутнела, и со дна начали идти большие лопающиеся пузыри.

— Смотри-ка, — опасливо сказала я, показывая на пузыри, — а это что?

— Это они варятся, — Морковка сосредоточенно мешала в ведре деревянной палкой. — Скоро тушёнку положим, она уже сваренная.

— Тут сам сваришься, — я сорвала ветку и стала махать ею вокруг себя, создавая таким образом вентиляцию. Морковка перевернула рюкзак и высыпала на траву десять банок тушёнки. Я вспарывала их ножом, передавала Морковке, а та вытряхивала их содержимое прямо в ведро. Пустая банка летела через её плечо. Скоро вся поляна за Морковкиной спиной покрылась раскореженными жестянками.