Как подшучивал Яша, передразнивая дикцию Брежнева: «В моем доме всегда толпился многосисячный коллектив».
В общем, деньги она в былые годы зарабатывала, и даже неплохие деньги, а вот пенсии у Этки не было, что и стало причиной её старческих страхов и тревог.
Бесконечно любящий, преданный всей душой и сердцем Яша пытался образумить жену.
— Фейгеле, птичка моя, зачем мне чужая старуха? — говорил он, заглядывая ей в глаза. — Ты же знаешь, мне никогда никто не был нужен. Только ты… — он тихонько гладил её морщинистую щёку. — Помнишь, как ты пришла в нашу квартиру на Крюковом канале и встала на пороге… Я тогда дар речи потерял…
Они прожили вместе пятьдесят пять лет, а он всё помнил её той рыжекудрой, синеглазой девушкой, что приехала к ним из маленького белорусского местечка с письмом от дальних родственников — помочь перекантоваться в большом городе на время поступления в институт. В институт Этка не поступила, но так и осталась в их квартире на много десятков лет.
— Миша, ведь ты же врач, неужели с этим ничего нельзя сделать? Ведь изобретено уже столько лекарств, — восклицала встревоженная бабушка, когда в очередной свой приезд заставала сестру, беседующую вслух с погибшим сыном.
Этка подробно пересказывала Ате, что сварила на обед и как встретила соседку, «у которой, помнишь, доченька Рая, что ходила с тобой в одну школу». Потом она сына о чем-то спрашивала и, как будто слыша его шутливый ответ, смеялась, горделиво вскидывая седую голову и блестя глазами.
Приходил с работы муж, садился пить чай под зелёным абажуром. Окликал Этку.
— Атя сказал, — начинала она, — что тот костюмчик, что я ему перелицевала из старого пальто перед войной, он ещё носит, а вот ботинки совсем прохудились… Яша, надо обязательно найти деньги и купить ему новые.
— Купим, купим новые, — спокойно отвечал Яша. — Конечно, сыну нужны новые ботинки.
Всем было известно, врачи советовали Этке не перечить, со всем, что она говорит по поводу погибшего сына, соглашаться и стараться перевести разговор на другие темы.
Если не считать её разговоров с Атей и этого навязчивого, что Яша найдёт себе новую старуху с пенсией, — во всем остальном Этка была абсолютно нормальна.
— Ты же сердце моё и жизнь моя! Какую другую старуху? — в сердцах восклицал Яша, не выдерживая и вытирая мутную слезу, катившуюся из глаз. — Я без тебя жить не смогу.
И рассказывал уже в сотый раз, какая Эсфирь была красавица, как оборачивались мужчины ей вслед, как бешено заколотилось его сердце при виде её рыжих кудрей и лёгкой фигурки. И как он понял мгновенно и бесповоротно, что Эсфирь — его судьба, и женился, несмотря на недовольство матери:
— К чему тебе эта бедная провинциалка без образования? Вон посмотри, какие девушки у тебя в институте, из хороших петербургских семей…
И как ни разу не пожалел, что ослушался маму…
Этка умерла легко — во сне, просто заснула и не проснулась утром, как будто бог услышал её молитвы и таки дал ей быструю и лёгкую смерть. Ненадолго пережил её и Яша, чья преданная, накрепко привязанная к ней душа не захотела больше оставаться на грешной земле, а попросила забрать её туда в райские кущи, за невозвратный горизонт — к его любимой жене, где они опять будут вместе.
— Назовите правнучку Эсфирь, — попросил он сына перед смертью.
И когда я приезжаю к своим родственникам в Калифорнию и гуляю по берегу океана с рыжекудрой и синеглазой Эсфирью, своей троюродной сестрой, озорной и весёлой шестнадцатилетней девчонкой, до краев наполненной молодой радостью и жизнью, то думаю, что она удивительно похожа на свою прабабку.
И под усталый крик чаек и плеск волн, обращаясь к вечному океану, прошу у бога счастливой жизни.
Счастливой жизни… Для нас, для всех.
