Все ангелы живут здесь (сборник) - Малкин Анатолий

Когда за окнами на город опустилась наполненная пряными запахами южных растений глубокая ночь, в дверь прошмыгнула Ксения. Она сбросила халат на пол, залезла под одеяло и прижалась к Зимину, как в Париже.

— Очень соскучилась, — шепнула она и уткнула лицо ему в шею. И тело его, несмотря на все переживания и обстоятельства, повело себя самым привычным образом — значит, ждало ее и было ей радо.

— Почему молчите? — Зимин не ответил, просто пожал плечами. — Она вас обидела, да?

— Совсем не так. Оказывается, я не знаю, что и как правильно.

— Вы? Вы, который столько сделал и столько может?

— Боюсь, что все, что я придумал, это от тщеславия, от гордыни.

— Вы не боитесь, вы не слышите. Как жаль, что вы живете не ради кого-то, а для чего-то.

Она отбросила одеяло, поднялась с кровати и ушла к окну, совершенно не стесняясь своей наготы. Зимину показалось, что в ней что-то переменилось, совсем немного, — пожалуй, некоторая девичья угловатость исчезла и в нужных местах все немного округлилось. Осторожно позевывая, он подумал, что этот вариант Ксении ему нравится больше, откинул одеяло, но поинтересовался на всякий случай:

— Ты уверена, что дверь закрыта?

— Что? Я вас ненавижу! — вдруг вспыхнула она, схватила халат с пола, закуталась и выскочила за дверь.

Почему она это сделала, Зимин не понял, но так как привык уже к резким перепадам ее настроения, то не стал сильно беспокоиться, а cвернулся калачиком, как в детстве, и мирно уснул.

Лукла — на русский манер и для русского уха звучит как лучок или луковичка, а, к примеру, англичанам, наверное, слышится как взгляд или внешность или выражение лица.

У англосаксов странная манера обозначать одним словом разные понятия — и презирать всех других, которые этого не понимают.

Это крошечное пятнышко жизни прилепилось на маленьком уступе, возле взлетевших в небо гор Гиндукуша. Уступ заканчивался крутым обрывом, и в глубоком ущелье с трудом можно было различить на дне полоску горной речки.

Добирались они туда на брюхатом немецком моноплане. В кабине пилотов не было двери, но сквозь лобовое стекло было видно только пустое небо. Горы видели счастливцы на левом борту. Сквозь дырки в двери и багажном отделении здорово свистело, поэтому при подлете сильно похолодало, и всем пришлось вытаскивать куртки из багажа и срочно утепляться.

Посадка на пятисотметровую полосу, c уклоном в двенадцать градусов — зрелище не для слабонервных. Пилоты, совсем еще молодые ребята, немного рисуясь перед камерой Кирилла, весело рассказывали, что здесь не редкость крушение при посадке, потому что шансов уйти на второй круг нет никаких — на другой стороне полосы скала многотысячной высоты.

Народ, когда это услышал, побледнел. Но c ними, конечно, ничего такого не случилось. Пока вытаскивали багаж, успели полюбоваться фантастическим аттракционом, от которого захватывало дух: около десяти самолетов выстроились в затылок друг за другом и ежеминутно ныряли вниз, плюхались на корявый бетон полосы, тормозили с визгом и, рыча движками, быстро выруливали к зданию аэропорта. Гостиницу Зимин выбрал здесь недальнюю, так что по лестнице, которые в Лукле заменяли улицы, подниматься мимо разноцветных двух— и трехэтажных домов пришлось недолго. Жили там шерпы — жилистые, с кожей оливкового цвета, выдубленной горным ветром, общительные, работящие, но и знающие цену своей работе — задорого тащили наверх горы вещи богатых туристов, а иногда и их самих тоже на великую гору, может, и не вполне понимая, что весь этот сытый народ ищет на вершине.

Чтобы не прихватила горная болезнь — вещь прилипчивая, неотступная и на самом деле для сердечников опасная, — в Лукле привыкали к почти трехкилометровой высоте, а потом уж пешком за четыре-пять дней добирались к южному базовому лагерю, на шестой километр и оттуда уже, если охота не была отбита холодом, ветром, одышкой, слабостью в ногах, болями в сердце и всеми прочими прелестями альпинизма, можно было попытаться доползти до остроконечной вершины самой высокой земной горы.

Американцы, правда, уверяли, что у них на Гаваях есть вулкан, который вместе с его подводной частью высотой будет чуть ли не десять километров. Но янки народ наглый, они считают себя самыми-самыми, и все, что у них есть, — тоже самым-самым. А это, как известно всем остальным, — не совсем правда.

До вечера Зимин успел еще раз смотаться на аэродром, чтобы встретить прилетевший из Катманду вертолет. Проверив все свое оборудование на борту, он обсудил завтрашний полет вместе с пилотом, еще раз самый экстремальный момент — установку лестницы на вершине, потом запустил телевизионное оборудование и отправился в гостиницу, чтобы проверить прохождение сигнала. Ждал к себе только доктора Петю, и тот появился вскоре, с литровой бутылкой местного скотча и тарелкой местной вяленой козлятины. На вопрос про остальных пожал плечами:

— К утру, может, и отлежатся.

— Ты, Петь, не добрый.

— Сами виноваты — каждому выдал таблетки и объяснил, как принимать. Держи. — Доктор протянул Зимину стакан, наполненный красноватой жидкостью.

— Петюня, это много. Я еще поработать хотел.

— В нашем возрасте, друг мой, от удовольствий не отказываются. Виски, кстати, вполне приличный. Скажи честно, что ты затеваешь?

— Понимаешь, Петя, дорога на эту гору очень похожа на путь в рай. Но с возможностью вернуться обратно.

— Какой рай? Ты же знаешь, что там горы мусора и сотня покойников.

— Как замерзли — так и лежат. А некоторые на картах обозначены как ориентиры для поворотов. К примеру, мистер желтые сапоги, индиец, лежит в позе эмбриона, прямо посреди дороги.

— Ужас какой-то! И мимо них идут люди?

— И даже через них. Годами идут.

— А как это возможно? Совсем сердца нет.

— На горе сил в обрез — только чтобы дойти и вернуться. О мертвых там не думают. Давай их помянем, Петя.

Доктор задумчиво плеснул в стаканы.

— Можно и мне тоже? — На пороге стояла Ксения, закутанная в одеяло, бледная, но вполне живая.

— Конечно, дорогуля. А может, тебе лучше чаю с лимоном?

— Ой, я сейчас умру от удовольствия.

— Вот глупая.

— Она не глупая, Зяма. У нее токсикоз. — Эти слова Петя шепнул ему на ухо, но Зимин то ли не расслышал, то ли не понял, потому что крутился вокруг чайника.

Тогда доктор подошел к компьютеру, который был настроен на сигнал с вертолета, посмотрел картинки с внешних камер и спросил:

— Ты же говорил, что забраться туда легко?

— Ну как легко? C месяц привыкаешь к высоте и идешь в кислородной маске — там триста метров, последние, по голой скале, самые трудные. Но в тихое время вполне доступное нормальному человеку путешествие. Готовишь деньги непальскому правительству за посещение горы, и вперед.

— За это еще платить надо?

— Ну ты, Петя, и смешной! На круг не меньше тысяч шестидесяти.

— Баксов?

— Ну не рублей же!

Доктор зачем-то поднял свой стакан, посмотрел его на свет, а потом выпил залпом.

— Тогда почему на горе умирают?

— Дорога наверх, Петя, вытоптана тщеславием и гордыней. Туда идут толпами несведущие, но их cпасают шерпы и чековая книжка. Гибнут в основном те, у кого денег достало только на дорогу и еду. Вот случай про мужа с женой. Он был русским, она — американка. Сергей и Френсис. Трое суток они ночевали на высоте восемь тысяч двести метров — это уму непостижимо — там температура за минус шестьдесят — и все-таки взошли на вершину Матери жизни.

— И что за это с ними стало? — Доктор мрачно прихлебывал виски маленькими глоточками.

— На спуске они потеряли друг друга. Сергей спустился в лагерь, а Френсис застряла на высоте восемь тысяч пятьсот. Она была жива, только очень ослабела. Сергей в лагере взял баллоны с кислородом и пошел наверх, спасать любимую, но сгинул — попал под снежный ветер. На следующий день мимо Френсис — она еще была жива — прошли восемь человек. Они предлагали ей кислород и даже пару глотков горячего чая из термоса, но потом ушли наверх. И долго слышали за спиной ее монотонное бормотание: «Не бросайте меня, пожалуйста. Я — американка».