В подарок моим детям - Мурашев Сергей

Когда я чуть подрос, то уже легко стал заряжать капканы на колене. Помню, тогда шалаши на норку я делал, словно дома строил. Для этого надо было ловко и в нужном месте перегородить ручей. Сначала положишь прямо в воду валежину, по которой зверь пойдёт. Потом лишние проходы ёлочками заткнёшь. Сверху, с берега на берег, ольховых жердей накидаешь (словно это стропила крыши). На жердины елового лапника накладёшь. Вот и готов шалашик.

Я рубил ольшинник и еловые лапы где-нибудь в сторонке, чтоб не привлекать внимание человека и лишний раз не пугать зверя. Но при устройстве шалаша сильно усердствовал: затыкал ёлочками проходы до такой степени, что, заиленные, они плохо пропускали воду. Из-за медленного течения ручей в этом месте быстро покрывался льдом, а потом и маслузом, вода шла верхом. Капканы замерзали (закипали). И тогда ловить дальше не было смысла. Но крыша у шалашика получалась очень прочная. Как-то к деревне подошло большое стадо кабанов. Они легко перебрались через Валову по моему шалашику, как по мосту. Ставил капканы я не только в шалашиках, но и устраивал что-то подобное под небольшими деревянными мостиками через ручьи.

Однажды под мостиком ставил капканы на ручье Черничном. Был выходной. Я проснулся пораньше, а на улице выпал первый снег. Ещё с ночи приморозило, поэтому снег не тает. Лежит на деревьях, на траве, на грунтовой дороге. А белый от снега свет вливается в окна, и кажется, что в комнатах от этого светлей.

Я быстро позавтракал, собрал, что нужно. Надел резиновые сапоги с толстыми портянками, тёплые брюки, ушанку и новую фуфайку, которую только на днях купила мама. Когда вышел на улицу, то даже чуть не задохнулся от радости и свежего морозного воздуха. В фуфайке тепло, хорошо, а лицо чуть холодит. И кажется, что обновлённая, побелённая снегом земля чем-то сродни моей новой фуфайке, от которой ещё пахнет магазином. Снег на траве, на заборах, на деревьях искрится на солнце. Под тонкой снежной простынёй, постеленной на грунтовую дорогу, угадываются затвердевшие следы от протекторов машин, велосипедных колёс (узкой полоской), каблуков сапог. На редких лужах лёд не тонким стеклом, а уже довольно крепкий. Его продавливаешь с трудом почти всем весом, иногда с хрустом. В пролом набегает мутная вода лужи и смывает снежные белила со льда.

Сразу за деревней из канавы выскочил заяц. Он побежал как-то нерешительно. Может, боялся первого снега, а может, думал, что всё ещё серый – зеркала-то нет поглядеться.

Ёлочки я срубил заранее. Перешёл ручей по мостику и пошёл дальше как ни в чём не бывало. Только пройдя метров пятьдесят, вернулся. И прямо с мостика прыгнул к ручью. Это маскировка следов от любопытного человека – зачем каждому знать, что я здесь капкан ставлю.

Помню, долго возился, ползал под мостиком, рискуя зачерпнуть сапоги, согнувшись так, что спину заломило. Наконец всё поставил. Осторожно вернулся на следы и пошёл домой. Новая фуфайка моя вся была изгваздана в песке и земле, в какой-то грязи. Довольный и переполненный светлым морозным днём, я не придавал этому значения. Заметив грязь, мама ни слова не сказала, а на кухне уже ждал вкусный горячий обед.

Кроме капканов ловили мы ещё в плашки, проскоки. А как-то пробовали ловить в ледовую западню. Для этого набирали железное ведро воды и выставляли его на улицу. Когда сверху намерзал толстый лёд, в нём пропиливали аккуратное отверстие, воду выливали, а ведро заносили в тепло. Оказывалось, что вода замёрзла не только сверху, но и по краям вдоль стенок и на дне. Чуть постоит ведро дома, металл нагреется, и лёд отойдёт от стенок. Тогда достанешь из железного ведра – ледяное. Потом утащишь на санках куда-нибудь к ближайшему ручью. В отверстие сунешь приманку. Зверёк залезет внутрь, а обратно по ледяным стенкам выбраться не сможет. Правда, по-моему, никто в такую ловушку так никого и не поймал. Но замораживать эти ледяные вёдра было интересно.

Хотя я делал шалашики тщательно, звери мне не попадали. Брат ставил капкан кое-как, привязывал его на верёвку. При этом часто оказывался с добычей. Видимо, я слишком сильно думал о своих ловушках. Позже заметил, что, как только забудешь о них, сразу попадёт.

Открытие

Из ружья первый раз я выстрелил лет в семь, а может, раньше. Правда, по цели. И конечно, мечтал об охоте. Будоражили рассказы отца о том, как началась его охота с ружьём. В семь лет он уже добыл своего первого рябчика. Жили они в деревне Михайловке. Его мама, моя бабушка Ирина Ивановна, пошла полоскать бельё на ручей Татаурово. Взяла с собой сына, а он взял ружьё. И вот на соседнем бугорке на осинке выглядел рябчика. Целился с приклади [45], тяжёлое ружьё покачивалось, но всё-таки попал. Рябок упал не сразу, перепорхнул через вздрогнувшую от выстрела Ирину Ивановну и упал замертво рядом с бельевой корзиной – гольтинницей. Словно кто специально положил первый трофей сына к ногам матери. На охоту отец ходил вместе с соседом-одногодком. Для обоих ружьё было слишком велико: нести как обычно, на ремне, нельзя – приклад по земле волочится. Поэтому клали они его себе на худенькие плечики, как брёвнышко: у одного приклад, у другого ствол. И так отправлялись на охоту, словно несли не ружьё, а небольшую пушку. Стреляли с приклади. Наверно, подготовка к каждому выстрелу тоже была похожа на наводку дальнобойного орудия.

Долгое время я думал, что отец вовсе не мажет никогда, все его выстрелы достигали цели. Помню, как на моих глазах он взял двух уток, разлетевшихся в противоположные стороны, сначала выстрелив в одну, а потом во вторую, при этом быстро развернувшись корпусом на сто восемьдесят градусов.

Не забыть мне своего первого открытия охоты на боровую и водоплавающую дичь. Не забыть какого-то запаха или чувства от этой охоты. Открывали охоту всегда в последнюю субботу августа. И обычно все охотники в один день. Это было как праздник. Ещё за неделю до открытия отец пообещал мне, что даст выстрелить из ружья. И я по-своему готовился, представлял, как это будет. Вечером за день до открытия мы заряжали патроны. Отец доверил мне насыпать дробь металлической меркой. Мы сидели на полу. Сначала отец из гильз шилом вытащил старые капсюли, потом заколотил новые. Бездымный порох «Сокол» тоже насыпал сам. Когда вгонял в патроны бумажные пыжи, они заходили со скрипом. После этого начиналась моя работа. Из тяжёлого, пока ещё полного мешочка я нагребал металлическую мерку дроби «чуть-чуть с горушкой» и осторожно высыпал её в патрон. Один раз дробина укатилась под диван. Я долго искал её там на ощупь, возя по пыльному полу ладонью, и наконец нащупал. Когда вылез из-под дивана с раскрасневшимся от напряжения лицом и опустил дробину в патрон, отец сказал:

– Вот её-то как раз бы и не хватило.

Не знаю, спал ли я в пятницу, накануне открытия охоты. Наверное, спал. Как обычно перед чем-нибудь захватывающим, долго не смыкал глаз и всё глядел в невидимый в темноте потолок, пока вдруг не провалился в сон. Отец разбудил меня среди ночи. И я тут же вскочил на ноги. В доме все и всё спало, поэтому удивительно, что во мне оказалось столько энергии и бодрости. На кухне горел свет. На моё удивление, там на табурете в углу сидела мама. Она чему-то улыбалась. Посерёдке кухни лежал большой туристический рюкзак-колобок. Рядом, приставлено к кухонному шкафу с плохо закрытым ящиком, двуствольное ружьё. Чёрный цвет стволов особенно чёрный на белом фоне. Я знаю, что ружьё шестнадцатого калибра. Отец уже полностью одет, даже перепоясан патронташем. Справа в патронташе два самых крайних патрона – это пули, на всякий случай. Они заряжены в пластиковые гильзы с капсюлем жевело. Дальше идёт несколько патронов крупной дроби, а потом латунные гильзы, которые мы заряжали вчера. Вдруг я увидел на стуле свою одежду и стал быстро-быстро одеваться, путаясь в рукавах. Мама весело кивнула отцу в мою сторону.

До реки Пуи прямо в ночи нас довёз на мотоцикле сосед Олег. Отец хотел открыть охоту в родных местах, на плёсе выше Туймина. Олег уехал. Помелькали фары между деревьями и пропали, а потом затих и рокот мотоцикла. Мы остались на полянке одни. Развели огонь, пили чай и разговаривали. На небе высыпали августовские звёзды, большим блином висела луна.