Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Он остановился передо мной. Клянусь Аллахом, в глазах у него стояли слезы. Он казался мне мифическим существом, которое подстрелили в роще и у него отказали ноги. В глазах Икрам-и Кева блестели совсем не те слезы, что в глазах Якуб-и Снавбара. Икрам оплакивал весь мир, Якуб — участь человека, который уничтожил все вокруг себя, но так и не нашел того, к чему так истово стремился. Икрам плакал как человек, что стоит перед садом и смотрит, как вянут цветы, Якуб — как человек, который топчет эти цветы в поисках несуществующего бутона.

Икрам посмотрел мне в лицо.

— После восстания я никому не нужен. Сперва хотел поучиться, начать сначала, но начать с нуля очень тяжело. Нет ничего труднее, Музафар-и Субхдам, чем снова начать с нуля. Ночами я спал на крыше, и всю ночь мне снились былые кошмары — перед глазами стояли уничтоженные деревья, дома и города. Да, здесь. — Он указал на голову пальцами, в несколько раз крупнее моих. В нем чувствовалось безумие, но внутреннее, незримое, неагрессивное. Он всегда говорил одним тоном, в одной манере, голос его не меняли ни смех, ни слезы, внутренняя сущность его оставалась неизменной. В его голосе сквозила хрипотца, будто потрескивание пожара, который заново раздувает ветер. Он тоже был беглецом от прошлого.

Да, друзья мои, спутники в странствии по волнам сквозь ночь, с самого того дня, когда я покинул пустыню, я одного за другим встречал беглецов. Вы на себя посмотрите: кто вы, как не компания призраков на этом суденышке, беглецы от чего-то, у чего нет ни цвета, ни имени, что не поймаешь и не приручишь? Икрам-и Кев тоже был беглецом, но он не знал, куда бежать. Он попытался начать с нуля, по-иному, но ему помешали запахи пороха и смерти. Ночью, во сне, он переставал быть невозмутимым человеком, которым был днем. Всю ночь он вскрикивал, и горло его сжималось, будто при удушении. Часто, умываясь, он говорил:

— Аллах, Аллах! Ну и ночка выдалась.

В ту ночь, перед нашим уходом, он помог мне переодеться. Впервые за много лет я оделся не в тюремную дишдашу [19]. В ту ночь я запротестовал, когда он решил сбрить мне бороду. Я сказал:

— Икрам-и Кев, позволь мне вернуться в мир с лицом узника.

Едва он вывел меня наружу, глаза его наполнились слезами, а лицо засияло божественной красотой. В темноте он казался даже крупнее и величественнее. Ночь была студеная. Я впервые надел белую рубаху, темно-серые шаровары, старый клетчатый курдский платок на шею, традиционную шапочку [20]. Не забывайте, я двадцать один год не ходил по пересеченной местности, не видел крутых склонов. Ночь была почти такой же, как ночь моего ареста. Миг, когда Икрам взял меня за руку и повел между деревьями, напоминал тот миг, когда коммандос в зеленой форме связали меня и увели. Мы шли через лес, я ощущал тот же холодный воздух, то же мерцание звезд, тот же страх. И ночь была тоже безлунная, но полнилась криком звезд.

Не забывайте, что за эти полгода я несколько раз пытался отыскать лазейку, исследовал все дорожки и ворота, но то и дело оказывался на вершине горы, в зарослях, у пропасти — приходилось идти обратно, чтобы не заблудиться окончательно. В ту ночь мир показался мне меньше прежнего. В пустыне я привык к простору, к бескрайним горизонтам, а в ту ночь я думал, что рано или поздно явится нам конец мира. Мне тогда и в голову не приходило, что земля, по которой я ступаю в темноте, как-то связана с другими краями и вселенными. Я не знал, что через долгое время, однажды ночью, в море, на этом суденышке — на воде, которая, говорят, никому не умеет хранить верность, — я подниму голову и осознаю всю огромность истины, которую постиг в пустыне, что земля и жизнь — одно неразрывное целое. И тогда я пойму, что великие универсальные основы человечности, которые возродила во мне пустыня, помогут мне обрести душевный покой. Они помогут мне не испытывать страха среди этих волн, не бояться смерти, видеть в море друга, притрагиваться к вечности и просить: «О море, направь нас на верный путь». Кто из вас приходил сюда в ночной тьме и просил, стоя на палубе: «О море, спаси нас»? Я просил тысячи раз, глядя в окно своей темницы: «О пустыня, спаси меня. О пески, спасите меня». И не сомневался я: нечто в пустыне меня слышит, нечто несхожее со мной и с вами. Оно ощущается в воздухе, прихлынув со светом дня. Ощущается в вечерней прохладной тени. Оно незримо, но его видно, если закрыть глаза.

В ночь, когда я покинул гостевой дом, я ощутил, что стою на земле иной планеты, а не нашей Земли. Людям свойственно забывать, что они живут на планете. Они забывают, что их дом, поле, сад — часть вселенной. И я про это забыл, выйдя в ту ночь за порог.

И спросил я Икрам-и Кева:

— Друг мой, почему этот мир так мал?

Он, будто не видя меня в темноте, остановился, взглянул назад. Ответил:

— Потому что мы смотрим на него не под тем углом.

В ту ночь Икрам не позволил мне предаваться фантазиям, он не хотел, чтобы я переоценил свою безопасность.

— Самоуверенность убивает, — заметил он. — Она, Музафар-и Субхдам, убаюкивает, она ослепляет воробушка, и он не замечает кота. Я никогда не чувствовал себя в безопасности. Никогда.

Когда мы миновали деревья, он залез на валун и стал молиться. Я до того мига и вовсе не знал, что он умеет молиться, причем так необычно. Он шел, потом резко останавливался и приступал к молитве, ничуть не согласуясь с предназначенными для нее местами и часами. После этого мне захотелось поговорить с ним о Боге, но он наотрез отказался. Никогда он не говорил о Боге, ни единого раза. Начинал молиться, как будто рывком пробудился от неведения Бога. Когда мы познакомились ближе, я заметил, что по ночам ему случалось молиться без всякой причины, без омовения, без молитвенного коврика — в пыли, на земле, среди острых камней.

Завершив молитву, он обратился ко мне:

— Музафар-и Субхдам, а ты уверен, что Сарьяс, я имею в виду Сарьяс-и Субхдама, твой сын?

— А ты думаешь, существует на свете человек, способный выдумать собственного ребенка? Способный создать себе сына одной лишь силой воображения?

Он, помолчав, откликнулся:

— Я отведу тебя в одно место, где тебе расскажут всю историю смерти Сарьяса. Тебе будет тяжело, но ведь ты за этим и отправился в мир.

Мы шагали до рассвета. Ни шороха птичьих крыльев, ни волчьего воя, ни зудения комара. Меня объяла тишина пострашнее той, что в пустыне. Мы с Икрам-и Кевом не нарушали тишины. Я смотрел на звезды и повторял в душе:

— Я свободен. Свободен. Свободен.

Ходьба, воздух и темнота доставляли мне великое наслаждение, но в сердце трепыхался страх, страх утки, которая впервые в жизни летит сквозь треск ружейных выстрелов.

Иногда мы делали короткий привал, сидели тихо. Он молчал, вытирал платком пот со лба. Я не нуждался в словах; я чувствовал себя рыбой, прыгнувшей обратно в воду из рыбачьей сети — в сердце ее еще не утих ужас неминуемой смерти. Я знал, что звезды следят за мной, видят, насколько свободен человек, собравший в кулак все силы, чтобы достичь далекой цели.

Утром мы подошли к какому-то дому на окраине мирной деревушки. Дверь нам открыла девушка в белом, повязанная платком, я в жизни не видел столь прекрасного создания. Икрам-и Кев нарушил всенощное молчание:

— Доброе утро, Шадарья-и Спи. Вот наконец и мы. Это Музафар-и Субхдам, человек, двадцать один год с лишним проведший в заточении, и нынче первое утро его свободы.

Я больше напоминал зверя, чем человека. Шадарья в жизни еще не видела бороды до пят, седых волос до пояса и глаз с медным пустынным отливом. Я склонился перед красою и непорочностью первой женщины, которую повстречал за долгие годы, и произнес:

— Да наполнится жизнь твоя светом. Я Музафар-и Субхдам. Я явился, притащив за собою всю тьму мира.

С этими словами я указал на последние осколки тьмы в небе, а потом посмотрел туда, где пустоту перед нею заливал свет. То была первая моя встреча с одной из двух девушек, которые навеки заполнили мою жизнь светом, тем же, которым озарили кончину Сарьяса.